Фандом: Гарри Поттер. Эти три главы можно было бы вставить в «Основателей», если бы они окончательно не перетягивали сюжетное одеяло на Слизерина. Небольшая история про самого первого ученика Салазара Слизерина, человека, которого по классическим описаниям как-то сложно представить учителем по призванию.
Добавить в моё избранное
55 мин, 6 сек 19681
И тем не менее, она ответила:
— Он… красив, — отец явно ждал продолжения, и Саласия, старательно подбирая слова, снова заговорила: — Он выглядит уравновешенным и уверенным в себе. Учтив… по крайней мере, внешне.
Слизерин задумчиво кивнул, пристально смотря в лицо дочери. Саласия потупила взор.
— Да, он красив, — наконец, произнес лорд. — Гораздо красивее тебя, не так ли?
Девушка вскинула голову.
— Я — Саласия Слизерин. Я Ваша дочь, наследница древнего и славного рода.
— Верно, — Салазар медленно поднялся, делая знак дочери оставаться на месте. Мужчина сделал пару шагов и остановился возле кресла Саласии, положив руку ей плечо.
— Джильбертус действительно очень красив. И у него действительно стальная воля. И потому сегодня, накануне твоей свадьбы я хочу дать тебе последний совет. Такой же совет, какой дал однажды ему.
Черные глаза девушки внимательно смотрели на отца. Не садясь, тот продолжил:
— Я хочу поговорить с тобой о любви. Знаю, тебе будет странно слышать от меня подобные слова, но жизнь и многочисленные наблюдения вынудили меня признать: любовь — божественное чувство. Возможно, лишь до тех пор, пока люди не смогут разобраться с ним, но на сей момент надо принять подобное утверждение за данность. Есть чары, есть зелья, которые могут пробудить любое человеческое чувство: ярость, воодушевление, похотливую страсть, щедрость, зависть… Любое — но не любовь. Можно вызвать временную эйфорию, можно подчинить избранника своей воле — но любви, такой, какая она есть на самом деле, создать невозможно.
— Какова же она… настоящая любовь? — тихонько спросила Саласия.
Салазар немного помолчал.
— Любовь, думаю, всегда одна и та же. Но болеет ею каждый по-своему. Кого-то — да хоть того же Годрика — любовь делает сильным. Она придает отчаянности, храбрости, дерзости. Она позволяет идти вперед, сметая все преграды.
А кого-то любовь ослабляет. Для тех, кто заглядывает в день грядущий, на кого тревога за любимого человека ложится непомерным грузом, чья душа в своих исканиях не ведает покоя — для тех любовь становится проклятьем. Она иссушивает разум, открывает сердце тоске, а тело — боли.
Лорд снял руку с плеча дочери, но лишь для того, чтобы коснуться ее волос, таких же гладких и черных, какие когда-то были у него самого. Две пары темных глаз встретились, взоры переплелись.
— Я не желаю своей дочери такого горя, — голос Слизерина звучал негромко, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Взгляни на Грегори: его сердце источено тем чувством, что не под силу ему. Когда-нибудь оно погубит его, и дай-то Бог, чтобы он не захватил с собой в могилу кого-либо еще. Я не хочу, чтобы тебя постигла подобная участь.
— А ты? — пользуясь возникшей паузой, не удержалась от вопроса Саласия. — Ты, отец?
— Я? — Салазар вздрогнул и посмотрел на дочь так, будто видел ее впервые в жизни. — Я люблю одну легкомысленную девчонку, которая вот уже двадцать три года является занозой в моем сердце.
В последний раз проведя ладонью по голове Саласии, Слизерин отступил и снова опустился в кресло. Девушка почувствовала, как ее уши наливаются краской (у нее почему-то от смущения краснели не щеки, а именно уши), но за густой завесой волос это осталось незамеченным.
— Дети всегда забирают какую-то часть наших сердец, — тем временем продолжал говорить ее отец. — Даже зверь заботится о своем детеныше — что уж говорить о человеке разумном? Впрочем, и разум теряет свою силу, когда речь идет о собственном ребенке. И говорю тебе об этом потому, что завтра ты покинешь Хогвартс, чтобы зажить совершенно иной жизнью. Рано или поздно ты станешь матерью и примешь на себя всю любовь и все тревоги, которые отпущены родителям. От этой любви не сбежишь и не скроешься — и потому я прошу, да, именно прошу: не открывай своего сердца более никому. Тебе и так грозит непомерный груз — не принимай на свою душу дополнительной, излишней тяжести. Джильбертус станет достойным для тебя супругом. Он знает и ценит то, из какого рода ты происходишь. Он будет уважать и почитать тебя. Но не полюбит. Ему я когда-то давал точно такой же совет — слишком юным и красивым он был, чтобы я мог оставить его на растерзание жестоким чувствам. И ты, в свою очередь, будь ему верной и заботливой женой. Он не потребует твоей любви — ему довольно твоего имени. И, если ты не пустишь в свое сердце преступной страсти, то проживешь с ним счастливую жизнь. Не променяй ее на слезы, боль и отчаянье.
— Да, отец, — Саласия склонила голову в покорном жесте. — Я запомню твои слова и изо всех сил постараюсь им следовать. Я… могу идти?
— Еще одно, — голос Слизерина стал каким-то деревянным, растеряв свои обычно богатые модуляции, и девушка удивленно подняла взгляд.
Ее отец медленно, почти неохотно потянулся к столику, стоящему неподалеку, и взял с него небольшую резную шкатулку, отделанную серебром.
— Он… красив, — отец явно ждал продолжения, и Саласия, старательно подбирая слова, снова заговорила: — Он выглядит уравновешенным и уверенным в себе. Учтив… по крайней мере, внешне.
Слизерин задумчиво кивнул, пристально смотря в лицо дочери. Саласия потупила взор.
— Да, он красив, — наконец, произнес лорд. — Гораздо красивее тебя, не так ли?
Девушка вскинула голову.
— Я — Саласия Слизерин. Я Ваша дочь, наследница древнего и славного рода.
— Верно, — Салазар медленно поднялся, делая знак дочери оставаться на месте. Мужчина сделал пару шагов и остановился возле кресла Саласии, положив руку ей плечо.
— Джильбертус действительно очень красив. И у него действительно стальная воля. И потому сегодня, накануне твоей свадьбы я хочу дать тебе последний совет. Такой же совет, какой дал однажды ему.
Черные глаза девушки внимательно смотрели на отца. Не садясь, тот продолжил:
— Я хочу поговорить с тобой о любви. Знаю, тебе будет странно слышать от меня подобные слова, но жизнь и многочисленные наблюдения вынудили меня признать: любовь — божественное чувство. Возможно, лишь до тех пор, пока люди не смогут разобраться с ним, но на сей момент надо принять подобное утверждение за данность. Есть чары, есть зелья, которые могут пробудить любое человеческое чувство: ярость, воодушевление, похотливую страсть, щедрость, зависть… Любое — но не любовь. Можно вызвать временную эйфорию, можно подчинить избранника своей воле — но любви, такой, какая она есть на самом деле, создать невозможно.
— Какова же она… настоящая любовь? — тихонько спросила Саласия.
Салазар немного помолчал.
— Любовь, думаю, всегда одна и та же. Но болеет ею каждый по-своему. Кого-то — да хоть того же Годрика — любовь делает сильным. Она придает отчаянности, храбрости, дерзости. Она позволяет идти вперед, сметая все преграды.
А кого-то любовь ослабляет. Для тех, кто заглядывает в день грядущий, на кого тревога за любимого человека ложится непомерным грузом, чья душа в своих исканиях не ведает покоя — для тех любовь становится проклятьем. Она иссушивает разум, открывает сердце тоске, а тело — боли.
Лорд снял руку с плеча дочери, но лишь для того, чтобы коснуться ее волос, таких же гладких и черных, какие когда-то были у него самого. Две пары темных глаз встретились, взоры переплелись.
— Я не желаю своей дочери такого горя, — голос Слизерина звучал негромко, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Взгляни на Грегори: его сердце источено тем чувством, что не под силу ему. Когда-нибудь оно погубит его, и дай-то Бог, чтобы он не захватил с собой в могилу кого-либо еще. Я не хочу, чтобы тебя постигла подобная участь.
— А ты? — пользуясь возникшей паузой, не удержалась от вопроса Саласия. — Ты, отец?
— Я? — Салазар вздрогнул и посмотрел на дочь так, будто видел ее впервые в жизни. — Я люблю одну легкомысленную девчонку, которая вот уже двадцать три года является занозой в моем сердце.
В последний раз проведя ладонью по голове Саласии, Слизерин отступил и снова опустился в кресло. Девушка почувствовала, как ее уши наливаются краской (у нее почему-то от смущения краснели не щеки, а именно уши), но за густой завесой волос это осталось незамеченным.
— Дети всегда забирают какую-то часть наших сердец, — тем временем продолжал говорить ее отец. — Даже зверь заботится о своем детеныше — что уж говорить о человеке разумном? Впрочем, и разум теряет свою силу, когда речь идет о собственном ребенке. И говорю тебе об этом потому, что завтра ты покинешь Хогвартс, чтобы зажить совершенно иной жизнью. Рано или поздно ты станешь матерью и примешь на себя всю любовь и все тревоги, которые отпущены родителям. От этой любви не сбежишь и не скроешься — и потому я прошу, да, именно прошу: не открывай своего сердца более никому. Тебе и так грозит непомерный груз — не принимай на свою душу дополнительной, излишней тяжести. Джильбертус станет достойным для тебя супругом. Он знает и ценит то, из какого рода ты происходишь. Он будет уважать и почитать тебя. Но не полюбит. Ему я когда-то давал точно такой же совет — слишком юным и красивым он был, чтобы я мог оставить его на растерзание жестоким чувствам. И ты, в свою очередь, будь ему верной и заботливой женой. Он не потребует твоей любви — ему довольно твоего имени. И, если ты не пустишь в свое сердце преступной страсти, то проживешь с ним счастливую жизнь. Не променяй ее на слезы, боль и отчаянье.
— Да, отец, — Саласия склонила голову в покорном жесте. — Я запомню твои слова и изо всех сил постараюсь им следовать. Я… могу идти?
— Еще одно, — голос Слизерина стал каким-то деревянным, растеряв свои обычно богатые модуляции, и девушка удивленно подняла взгляд.
Ее отец медленно, почти неохотно потянулся к столику, стоящему неподалеку, и взял с него небольшую резную шкатулку, отделанную серебром.
Страница 14 из 16
