Фандом: Гарри Поттер. Эти три главы можно было бы вставить в «Основателей», если бы они окончательно не перетягивали сюжетное одеяло на Слизерина. Небольшая история про самого первого ученика Салазара Слизерина, человека, которого по классическим описаниям как-то сложно представить учителем по призванию.
Добавить в моё избранное
55 мин, 6 сек 19682
Салазар протянул шкатулку дочери, и та приняла ее, походя удивившись легкости сего предмета. Лорд тем временем снял с шеи тонкую цепочку, на которой висел небольшой серебряный ключик, и также отдал Саласии.
— Возможно, — все тем же деревянным голосом, без выражения, произнес Слизерин, — кто-то из моих предков остался бы недоволен моим выбором. Гонты — достаточно чистокровная семья, однако особой родовитостью не отличаются. Да и разбогатели они совсем недавно — исключительно благодаря талантам Джильбертуса. Скорее всего, мне бы указали, что для своей единственной дочери я должен был подобрать более… значительную партию.
Однако, — продолжал лорд, — у Джильбертуса есть еще одно замечательное качество: это очень крепкий, абсолютно здоровый человек. Его организм в сорок лет служит ему так, как мой не служил мне и в двадцать, — Салазар заставил себя встретиться взглядом с тревожными глазами дочери. — Я надеюсь… очень надеюсь, что этот союз позволит родиться таким же здоровым детям. Нашему роду очень нужна свежая кровь, а Джильбертус — один из тех немногих, чья кровь и свежа, и чиста одновременно.
Если же… — Саласия не поверила своим ушам: впервые на ее памяти отец споткнулся в словах, — если же мои надежды не оправдаются, то тебе должно хватить духу воспользоваться тем, что находится в этой шкатулке. Там — рецепт зелья. Я не даю его Джильбертусу, хотя вынужден признать, что в науке Зелий он обогнал мою собственную дочь — я даю его тебе. Чтобы ты сама приняла решение. Это зелье стоило моей матери здоровья, а твоей — жизни. Меньше всего на свете я желаю, чтобы ты открывала эту шкатулку — дай тебе Бог никогда больше не прикоснуться к ней; но я верю, что моя дочь знает свой долг перед семьей и, если наступит такая необходимость, примет верное решение.
Руки Саласии дрожали так, что она была вынуждена вцепиться в шкатулку. Оббитые серебром уголки больно впились в холеные ладони, холодностью металла остужая их.
— Да, отец. Я… понимаю. Я…
Она запнулась, но Салазар, за время их разговора постаревший, казалось, еще больше, слегка приподнял руку.
— Иди, — негромко произнес он. — Завтра тебе предстоит слишком долгий и слишком трудный день.
Девушка неловко поднялась, не выпуская из рук шкатулки и цепочки с ключом от нее. Они жгли ей руки, но она сжимала их так крепко, будто от них зависела ее жизнь.
Несколько шагов — и она у себя. Усилием воли заставив себя поставить шкатулку на столик, Саласия повесила ключ себе на шею. Медленно, как во сне стянула с себя платье, нырнула в ночную рубаху. Руки девушки так тряслись, что даже рубашку не могли держать ровно, и потребовалось несколько минут, чтобы черноволосая макушка вынырнула с нужного конца. К горлу подкатывал колючий комок.
Саласию приводило в ужас не то, что отец вручил ей все равно что чашу с ядом — она осознавала свой долг и понимала, что иной альтернативы у нее нет. Такой род, как у нее, должен оставить наследника — и неважно, чего это будет стоить.
Девушка только сейчас осознала, что ее затянувшееся детство действительно закончилось. Что еще сутки — и она больше никогда не вернется в Хогвартс. Возможно, ей еще суждено будет наведаться сюда — но этот замок больше не будет ее домом. Отец, Хогвартс, подруга, наставники — все, что окружало ее почти с самого рождения, что до сего дня составляло смысл ее жизни — все останется позади.
По бледным щекам не стекало ни единой слезинки — Саласия разучилась плакать давно, задолго до начала обучения. Это вышло как-то само по себе, никто ее не принуждал. И сейчас отчаянье, терзающее грудь девушки, не находило выхода. Надо… ей нужно было с кем-нибудь поговорить. Выплеснуть свое отчаянье. Раскрыть душу.
Но не отцу.
Избалованность не лишила Саласию наблюдательности, и даже собственный шок не скрыл от нее, какой ценой дался отцу их разговор. Говорить с ней настолько откровенно о столь болезненных вещах для него было мучительно, он выдавливал из себя слова с таким же трудом, какой потребовался бы ей, чтобы выдавить из себя слезы.
Она просто не имеет права добавить к его боли свою. Отец любил ее — это Саласия знала всегда. А сегодня он, превозмогая свою обычную скрытность, сказал ей это напрямик. И жестокой неблагодарностью было бы с ее стороны вонзить кинжал своего отчаянья в его открывшееся сердце.
Девушка накинула плащ и тихонько выскользнула из своей комнаты. Она пойдет к другому человеку. Ему тоже будет больно — но сердце Годрика Гриффиндора было гораздо сильнее сердца ее отца. Отец сам сказал, что любовь придает Гриффиндору сил, и Саласия, в детской эгоистичности и девичьем отчаянии, решилась отдать свои мучения именно ему.
Какими бы негромкими ни были шаги девушки, отец, сидевший в тишине и напряженно вслушивающийся в нее, услышал их. Подземелья, пропитанные его магией, обостряли физические чувства.
Салазар догадывался, куда так торопливо направлялась его дочь.
— Возможно, — все тем же деревянным голосом, без выражения, произнес Слизерин, — кто-то из моих предков остался бы недоволен моим выбором. Гонты — достаточно чистокровная семья, однако особой родовитостью не отличаются. Да и разбогатели они совсем недавно — исключительно благодаря талантам Джильбертуса. Скорее всего, мне бы указали, что для своей единственной дочери я должен был подобрать более… значительную партию.
Однако, — продолжал лорд, — у Джильбертуса есть еще одно замечательное качество: это очень крепкий, абсолютно здоровый человек. Его организм в сорок лет служит ему так, как мой не служил мне и в двадцать, — Салазар заставил себя встретиться взглядом с тревожными глазами дочери. — Я надеюсь… очень надеюсь, что этот союз позволит родиться таким же здоровым детям. Нашему роду очень нужна свежая кровь, а Джильбертус — один из тех немногих, чья кровь и свежа, и чиста одновременно.
Если же… — Саласия не поверила своим ушам: впервые на ее памяти отец споткнулся в словах, — если же мои надежды не оправдаются, то тебе должно хватить духу воспользоваться тем, что находится в этой шкатулке. Там — рецепт зелья. Я не даю его Джильбертусу, хотя вынужден признать, что в науке Зелий он обогнал мою собственную дочь — я даю его тебе. Чтобы ты сама приняла решение. Это зелье стоило моей матери здоровья, а твоей — жизни. Меньше всего на свете я желаю, чтобы ты открывала эту шкатулку — дай тебе Бог никогда больше не прикоснуться к ней; но я верю, что моя дочь знает свой долг перед семьей и, если наступит такая необходимость, примет верное решение.
Руки Саласии дрожали так, что она была вынуждена вцепиться в шкатулку. Оббитые серебром уголки больно впились в холеные ладони, холодностью металла остужая их.
— Да, отец. Я… понимаю. Я…
Она запнулась, но Салазар, за время их разговора постаревший, казалось, еще больше, слегка приподнял руку.
— Иди, — негромко произнес он. — Завтра тебе предстоит слишком долгий и слишком трудный день.
Девушка неловко поднялась, не выпуская из рук шкатулки и цепочки с ключом от нее. Они жгли ей руки, но она сжимала их так крепко, будто от них зависела ее жизнь.
Несколько шагов — и она у себя. Усилием воли заставив себя поставить шкатулку на столик, Саласия повесила ключ себе на шею. Медленно, как во сне стянула с себя платье, нырнула в ночную рубаху. Руки девушки так тряслись, что даже рубашку не могли держать ровно, и потребовалось несколько минут, чтобы черноволосая макушка вынырнула с нужного конца. К горлу подкатывал колючий комок.
Саласию приводило в ужас не то, что отец вручил ей все равно что чашу с ядом — она осознавала свой долг и понимала, что иной альтернативы у нее нет. Такой род, как у нее, должен оставить наследника — и неважно, чего это будет стоить.
Девушка только сейчас осознала, что ее затянувшееся детство действительно закончилось. Что еще сутки — и она больше никогда не вернется в Хогвартс. Возможно, ей еще суждено будет наведаться сюда — но этот замок больше не будет ее домом. Отец, Хогвартс, подруга, наставники — все, что окружало ее почти с самого рождения, что до сего дня составляло смысл ее жизни — все останется позади.
По бледным щекам не стекало ни единой слезинки — Саласия разучилась плакать давно, задолго до начала обучения. Это вышло как-то само по себе, никто ее не принуждал. И сейчас отчаянье, терзающее грудь девушки, не находило выхода. Надо… ей нужно было с кем-нибудь поговорить. Выплеснуть свое отчаянье. Раскрыть душу.
Но не отцу.
Избалованность не лишила Саласию наблюдательности, и даже собственный шок не скрыл от нее, какой ценой дался отцу их разговор. Говорить с ней настолько откровенно о столь болезненных вещах для него было мучительно, он выдавливал из себя слова с таким же трудом, какой потребовался бы ей, чтобы выдавить из себя слезы.
Она просто не имеет права добавить к его боли свою. Отец любил ее — это Саласия знала всегда. А сегодня он, превозмогая свою обычную скрытность, сказал ей это напрямик. И жестокой неблагодарностью было бы с ее стороны вонзить кинжал своего отчаянья в его открывшееся сердце.
Девушка накинула плащ и тихонько выскользнула из своей комнаты. Она пойдет к другому человеку. Ему тоже будет больно — но сердце Годрика Гриффиндора было гораздо сильнее сердца ее отца. Отец сам сказал, что любовь придает Гриффиндору сил, и Саласия, в детской эгоистичности и девичьем отчаянии, решилась отдать свои мучения именно ему.
Какими бы негромкими ни были шаги девушки, отец, сидевший в тишине и напряженно вслушивающийся в нее, услышал их. Подземелья, пропитанные его магией, обостряли физические чувства.
Салазар догадывался, куда так торопливо направлялась его дочь.
Страница 15 из 16
