Фандом: Шерлок Холмс и Доктор Ватсон. Наступил новый, 1886-й год и принёс с собой новые впечатления, но и старые проблемы. Это первая часть цикла «Рейхенбахские хроники». Продолжение цикла «Шерлок Холмс: молодые годы».
Добавить в моё избранное
254 мин, 1 сек 7685
Питерс приготовился к работе, но всё медлил. Наверное, на лице доктора было сейчас не совсем то выражение, которое бы он хотел уловить.
— Да, я помню, — кивнул я. — Не знаю просто, с чего начать. Моя мать умерла, когда мне было одиннадцать лет, так что воспоминания у меня детские.
— Детские воспоминания, сэр, самые прочные и беспристрастные. Просто рассказывайте, сэр, что хотите. Если что-то мне будет непонятно, я спрошу.
— Могут ли быть беспристрастными воспоминания ребёнка о рано ушедшей матери?
— Могут, сэр. Любые детские воспоминания беспристрастны. Дети одинаково прочно запоминают как хорошее, так и плохое. С воспоминаниями, полученными нами в юности и зрелости, мы управляемся лучше.
Питерс поднял руку, и кончик его карандаша заскользил по бумаге.
— Наша с Шерлоком мама была наполовину француженкой, — начал я. — Но при этом она была очень… терпеливой. И терпимой к недостаткам окружающих. Она всегда находила оправдания поступкам любых людей — родни, прислуги, государственных деятелей, о которых отец читал ей в газетах. Считала, что нет того, чему не может быть объяснений, а понять — значит простить.
— Вот-вот, сэр, — кивнул Питерс, — детские впечатления остаются с нами навсегда. Мы можем изменить своё отношение к каким-то событиям — вот как ваша матушка говорила, «понять и простить» — но забыть не получится.
— Моя беда в том, что я вообще не умею забывать. Правда, я и прощаю… тяжеловато. Увы, как бы я ни любил маму, её характер мне не передался. Но в воспоминания о ней и о раннем детстве у меня самые светлые. Мама была очень… живой. Весёлой и такой… неугомонной. Ей не сиделось на месте, она всегда была чем-то занята. Ещё она любила всё делать сама: ухаживать за цветами, варить варенье, кормить детей… Конечно, были садовник, кухарка и няни, но мама умела не обижать их недоверием, а всё же участвовать в делах не просто приказами. Мной она очень много занималась. Учила читать, считать. Ещё она очень любила музыку… но мне это не передалось.
— Значит, любовь к музыке у Шерлока от неё? — спросил Джон.
— От неё и от нашей бабушки… увы, её фотографий не сохранилось. Даже дагерротипов.
— Ваша матушка, сэр, вероятно, была счастлива в браке… — заметил Питерс.
— Мама очень любила нашего… своего мужа. Всегда хотела иметь много детей… она часто говорила об этом. Мне было не больше трёх лет, когда она рассказывала мне сказку Андерсена про диких лебедей и впервые сказала, что очень хочет, чтобы у меня были братья и сестры. Я спросил — зачем? А она сказала — чтобы я никогда не остался один.
— Вы плакали, когда слушали эту сказку? — спросил вдруг Питерс.
Джон явно не ожидал такого вопроса и посмотрел на художника широко распахнувшимися глазами. Питерс лениво прикрыл веки и опустил карандаш.
Я покачал головой:
— Нет, думаю, что нет. Я практически не умею плакать, к сожалению. Но сказки Андерсена, которые очень любила мама, мне не нравились, я их никогда не… не рассказывал брату. Он, конечно, потом прочитал их сам.
— Любой ребёнок в три года умеет плакать, сэр. — Питерс посмотрел на меня. — Вы не похожи на сухаря, а эта сказка кого угодно доведёт до истерики. Можно я закурю?
— Курите, конечно. И вы, Джон. Ну, истерики у меня точно не было, я бы не забыл. Нет, я не думаю… может, я не совсем нормальный человек. За всю жизнь я плакал… считанные разы, и то это было очень… потечёт слеза и всё. И не помню, чтобы плакал над книгами, нет, никогда.
Скажем так, я солгал. Конечно, когда умерла мама, я плакал, но так, чтобы никто не видел. Закрылся у себя в комнате и выплакался. Вскоре я уехал в школу, где старался держаться и не показывать никому, как мне плохо.
— У вас ведь наверняка проблемы с сердцем, сэр, если вы не умеете сбрасывать напряжение? — спросил Питерс, а Джон взглянул на него уважением. Памятуя, что художник не берёт в рот ни капли спиртного, он налил себе и мне коньяка.
От сигары Питерс отказался. Назвал не курением, а эпикурейством.
— А это плохо? — улыбнулся Джон.
— Нет, почему? Но я хочу закурить не для удовольствия, а чтобы взбодриться. Кроме того, сигара — это долго. Но вас я с сигарой рисовать не буду, доктор, не надейтесь.
Джон засмеялся. Питерс достал из портсигара не скажу что совсем дешёвую, но очень демократичную сигарету. Выкурил он её буквально в четыре затяжки, затушил окурок и вернулся к работе.
— А ведь так курить вредно, — покачал головой Джон. — Курить вообще не полезно, но вы слишком глубоко затягиваетесь. У вас нет проблем с лёгкими?
— Пока что не жаловался. А курю я очень редко. И проблемы с лёгкими у меня скорее могут начаться от запахов в студии, чем от курения. Вы поговорите пока с мистером Холмсом о чём-нибудь. Хоть об Андерсене, — Питерс улыбнулся. — А я займусь вашим лицом.
— Об Андерсене?
— Да, я помню, — кивнул я. — Не знаю просто, с чего начать. Моя мать умерла, когда мне было одиннадцать лет, так что воспоминания у меня детские.
— Детские воспоминания, сэр, самые прочные и беспристрастные. Просто рассказывайте, сэр, что хотите. Если что-то мне будет непонятно, я спрошу.
— Могут ли быть беспристрастными воспоминания ребёнка о рано ушедшей матери?
— Могут, сэр. Любые детские воспоминания беспристрастны. Дети одинаково прочно запоминают как хорошее, так и плохое. С воспоминаниями, полученными нами в юности и зрелости, мы управляемся лучше.
Питерс поднял руку, и кончик его карандаша заскользил по бумаге.
— Наша с Шерлоком мама была наполовину француженкой, — начал я. — Но при этом она была очень… терпеливой. И терпимой к недостаткам окружающих. Она всегда находила оправдания поступкам любых людей — родни, прислуги, государственных деятелей, о которых отец читал ей в газетах. Считала, что нет того, чему не может быть объяснений, а понять — значит простить.
— Вот-вот, сэр, — кивнул Питерс, — детские впечатления остаются с нами навсегда. Мы можем изменить своё отношение к каким-то событиям — вот как ваша матушка говорила, «понять и простить» — но забыть не получится.
— Моя беда в том, что я вообще не умею забывать. Правда, я и прощаю… тяжеловато. Увы, как бы я ни любил маму, её характер мне не передался. Но в воспоминания о ней и о раннем детстве у меня самые светлые. Мама была очень… живой. Весёлой и такой… неугомонной. Ей не сиделось на месте, она всегда была чем-то занята. Ещё она любила всё делать сама: ухаживать за цветами, варить варенье, кормить детей… Конечно, были садовник, кухарка и няни, но мама умела не обижать их недоверием, а всё же участвовать в делах не просто приказами. Мной она очень много занималась. Учила читать, считать. Ещё она очень любила музыку… но мне это не передалось.
— Значит, любовь к музыке у Шерлока от неё? — спросил Джон.
— От неё и от нашей бабушки… увы, её фотографий не сохранилось. Даже дагерротипов.
— Ваша матушка, сэр, вероятно, была счастлива в браке… — заметил Питерс.
— Мама очень любила нашего… своего мужа. Всегда хотела иметь много детей… она часто говорила об этом. Мне было не больше трёх лет, когда она рассказывала мне сказку Андерсена про диких лебедей и впервые сказала, что очень хочет, чтобы у меня были братья и сестры. Я спросил — зачем? А она сказала — чтобы я никогда не остался один.
— Вы плакали, когда слушали эту сказку? — спросил вдруг Питерс.
Джон явно не ожидал такого вопроса и посмотрел на художника широко распахнувшимися глазами. Питерс лениво прикрыл веки и опустил карандаш.
Я покачал головой:
— Нет, думаю, что нет. Я практически не умею плакать, к сожалению. Но сказки Андерсена, которые очень любила мама, мне не нравились, я их никогда не… не рассказывал брату. Он, конечно, потом прочитал их сам.
— Любой ребёнок в три года умеет плакать, сэр. — Питерс посмотрел на меня. — Вы не похожи на сухаря, а эта сказка кого угодно доведёт до истерики. Можно я закурю?
— Курите, конечно. И вы, Джон. Ну, истерики у меня точно не было, я бы не забыл. Нет, я не думаю… может, я не совсем нормальный человек. За всю жизнь я плакал… считанные разы, и то это было очень… потечёт слеза и всё. И не помню, чтобы плакал над книгами, нет, никогда.
Скажем так, я солгал. Конечно, когда умерла мама, я плакал, но так, чтобы никто не видел. Закрылся у себя в комнате и выплакался. Вскоре я уехал в школу, где старался держаться и не показывать никому, как мне плохо.
— У вас ведь наверняка проблемы с сердцем, сэр, если вы не умеете сбрасывать напряжение? — спросил Питерс, а Джон взглянул на него уважением. Памятуя, что художник не берёт в рот ни капли спиртного, он налил себе и мне коньяка.
От сигары Питерс отказался. Назвал не курением, а эпикурейством.
— А это плохо? — улыбнулся Джон.
— Нет, почему? Но я хочу закурить не для удовольствия, а чтобы взбодриться. Кроме того, сигара — это долго. Но вас я с сигарой рисовать не буду, доктор, не надейтесь.
Джон засмеялся. Питерс достал из портсигара не скажу что совсем дешёвую, но очень демократичную сигарету. Выкурил он её буквально в четыре затяжки, затушил окурок и вернулся к работе.
— А ведь так курить вредно, — покачал головой Джон. — Курить вообще не полезно, но вы слишком глубоко затягиваетесь. У вас нет проблем с лёгкими?
— Пока что не жаловался. А курю я очень редко. И проблемы с лёгкими у меня скорее могут начаться от запахов в студии, чем от курения. Вы поговорите пока с мистером Холмсом о чём-нибудь. Хоть об Андерсене, — Питерс улыбнулся. — А я займусь вашим лицом.
— Об Андерсене?
Страница 26 из 68
