1886 год

В школе я не читал сказок. А когда пришло время рассказывать сказки младшему брату, я игнорировал Андерсена совершенно.

Питерс хмыкнул.

— Если коротко и в общих словах… В стручке было пять горошинок. Когда стручок созрел, его сорвал мальчик и стал стрелять горохом из трубки. Три горошины склевали голуби, одна упала в канаву и разбухла там. А пятая горошина упала в щель под чердачным окном каморки, где жила бедная женщина, у которой болела маленькая дочь. Женщина была уверена, что и этого ребёнка она потеряет, но вот горошина проклюнулась. Девочка заметила росток, и женщина передвинула кроватку поближе к окну. Она уходила на работу, а девочка, оставаясь одна, наблюдала, как растёт горох. Ему привязали верёвку, чтобы он мог карабкаться по ней вверх, потом горох зацвёл. У девочки появилась какая-то радость в жизни, и она поправилась.

Я опять возмутился.

— Ни за что не стал бы рассказывать её в таком виде маленькому Шерлоку, потому что… я так понимаю, началось с того, что братья и сестры этой девочки умерли? Дальше бы он просто слушать не смог. К тому же четыре горошины погибли ни за что…

— А я помню эту сказку! — вдруг оживился Джон. — Горошины погибли не просто так. Одна горошина хотела долететь до солнца. Вторая крикнула: «Лови меня, кто хочет». Две вообще собирались упасть где придётся и заснуть. И только пятая горошина положилась на волю Провидения и сказала: «Будь что будет». Слушайте, джентльмены, а как же мы забыли о Снежной королеве-то?

— Вообще-то это чисто воды христианская апологетика, как и «Русалочка», — отозвался Питерс. — Кстати, довольно приличная апологетика.

Мы ещё долго спорили, буквально до хрипоты. Точнее мы с Джоном спорили, а Питерс оказался хитрым змием. Он исподволь подавал реплики, словно бросал мячи от одного к другому. И при этом он работал. Спор уходил всё дальше в дебри, потому что Джон спросил меня, анализируется ли понятие вечности логикой. Уж не знаю, до чего бы мы с ним дошли в рассуждениях, но Питерс вдруг встал и подошёл с рисунком ко мне.

— Сэр, вам «лакировать» или сделать посвободнее?

— О боже! — воскликнул я. — Джон, посмотрите, это вылитый вы!

— Ну-ка, ну-ка… Питерс, можно взглянуть?

— Смотрите, — пожал тот плечами.

— Однако… Вы польстили мне, — пробормотал Джон.

— Я никогда никому не льщу, доктор.

— Питерс, помимо всего прочего — вы блестящий анатом. Вы точно знаете, что делает каждая лицевая мышца.

Художник рассмеялся.

— Такого комплимента я ещё не слышал. Но вообще-то, доктор, главное, чтобы нравилось заказчику.

— Мне тоже нравится… не подумайте. Я просто… не усложнили ли вы меня?

— Нет, Джон, маэстро прав. Не знаю, как вам это удаётся, Питерс, но вы умеете объединять время. Вот я смотрю на портрет и вижу вас, Джон, каким вы пришли знакомиться со мной тогда на ужин, каким вы приходите каждый раз осмотреть меня, каким вы бываете, когда вытаскиваете на прогулку, каким отдаёте мне прочитать рукопись, каким были тогда в Бате… и всё это одновременно. Я ощутил то же самое, когда смотрел на портрет моего помощника. — Тут меня вдруг посетила внезапная и немного безумная мысль. — Скажите, Питерс, вы верите, что художественное произведение может оказывать воздействие на реальность, изменять её?

— На людей может, сэр. На тех, кто смотрит на произведение искусства. Знаете, я намеренно немного утрировал некоторые вещи на портрете вашего секретаря — чтобы вы наконец-то по-новому взглянули на него.

— Хм… а на сам… объект? Более таким… мистическим образом?

— Это из области фантастики, сэр. Что-то из Эдгара По, — улыбнулся Питерс.

— Знаете, я не очень склонен к мистике, я скорее прагматик… но в данном случае… очень уж живые у вас портреты… Нарисуйте моего брата счастливым, прошу вас. Вы не погрешите против истины, вы сами сказали, что видели его разным. Но для меня важно видеть его счастливым.

— Не волнуйтесь, сэр, я помню, что портрет будет у вас перед глазами. Он вас не расстроит.

— Даже не в этом дело. Но вдруг и правда действует? Вдруг от того, что вы нарисуете человека счастливым, ему чуточку прибавится счастья? Ведь все творцы немного волшебники.

— Сэр, не переживайте. Я нарисую его светлую сторону.

Джон забрал у меня бокал, налил ещё коньяка и себе немного плеснул. Отдавая мне бокал обратно, он незаметно погладил меня другой рукой по плечу.

— Интересно будет посмотреть, каким вы нарисуете меня, — сказал я, немного успокоившись. — Я слышал, вы сказали Грею, что нарисуете для него отдельно. Выходит, вы считаете, что для разных людей человек разный?

— Люди откликаются в душах других людей по-разному. Цельными нас видит только господь бог.

— Судя по тому, что я вижу — не только. Я хочу сказать, не только Творец, но и любой творец, будь то художник или писатель, способен на это.