1886 год

Вы знаете, мой брат живёт не со мной, но он часто приходит и последнее время иногда остаётся ночевать. У меня большая квартира, и я хочу одну комнату сделать по его вкусу, для него. Я хотел бы купить у вас для этой комнаты картину, я знаю, что Шерлоку нравится ваша живопись. Выберите для него? Если вам жаль расставаться с этой — то любую другую. Хотя эта, пожалуй, нравится и мне. В ней есть что-то, что заставляет возвращаться к ней взглядом.

— Вообще-то Шерлок давно меня обхаживает по поводу «Будды», — хмыкнул Питерс. — Что ж… как сказал бы сам Сиддхартха: «Это знак». Значит, пора с ней расставаться. Но я вам её не продам, сэр. Я вам её подарю.

— Да вы что, дорогой мой! Чем я могу одарить вас в ответ?! Я ничего не делаю своими руками, и от меня вообще в этом смысле толку мало. А если начну дарить вам банальные вещи, то… в общем, я не хотел бы выглядеть нелепо и тем более обижать вас.

— Чем же обижать, помилуйте! Она точно не пропадёт, на неё будут смотреть — возможно, вспоминать меня. У меня не настолько крепкое здоровье, сэр. Если со мной что-то случится, то всё это ведь пропадёт. А Шерлок точно знает, какие из этих картин мне особенно дороги. Но вообще «Будда» ему действительно нравится. Он часто его разглядывает.

Питерс усадил меня на диван и налил кофе.

— Я его понимаю. Знаете, мне сложно назвать себя невнимательным человеком, но при первом взгляде на картину я не увидел Будды, словно он — часть этого дерева, воздуха… он растворён в пространстве. — Я попробовал кофе. — О, замечательно, Питерс! У вас есть ещё один талант!

— Спасибо, сэр. Вы правы насчёт Будды… Тем более картина должна быть подарена. И с моей стороны — это как раз ответный жест за вашу доброту ко мне.

— Ладно, Питерс, не станем считаться. Спасибо. — Попробовав кекс, я признал его достаточно вкусным. — А что у вас со здоровьем? Доктор Уотсон ничего не говорил мне.

— Я ему и не жаловался никогда. У меня бывают сильные головные боли, по утрам просыпаюсь какой-то отёкший, хотя ни капли спиртного в рот не беру.

— Почему же вы ему не расскажете? Он очень компетентный врач, он может что-то посоветовать вам. Нельзя плевать на своё здоровье, Питерс. Может быть… краски-то у вас свинцовые? Я читал одну французскую монографию, там рассказывалось об отравлении организма свинцом… Вы бы посоветовались с доктором, а? Хотите, я ему сам скажу?

— Не знаю, сэр. Если есть возможность, я готовлю краски сам. Я ведь почти не пишу на пленэре. Но организмы у всех разные — всё возможно. Я сам скажу доктору Уотсону, сэр.

— Скажите обязательно, хорошо? Нельзя относиться наплевательски к своему здоровью. Даже таким людям, как мы с вами, не имеющим собственной семьи. Всегда есть те, кто предпочел бы радоваться общению, а не оплакивать вас.

— Ну… семьи-то у нас с вами есть, сэр. Минуту.

Питерс сходил в соседнюю комнату за рисунками — оба в отдельных папках, под пергаментом.

— Доктор и Шерлок. Счастливый, как вы и просили.

— О, спасибо! — Я поспешно вытер пальцы, открыл папки и опять опешил, как и всегда при взгляде на рисунки Питерса. — Как вы это… он ведь даже не позировал вам? Он бы просто не успел за эти дни. Вы так хорошо помните его лицо? И доктор чудесный, просто великолепный.

— С доктором проще всего, сэр. У него на лице всегда всё написано. А вот с вами будет сложнее, так что сегодня — только наброски.

Я как-то смутился. Меня рисовали только один раз, в далёкой юности, и я, прислушавшись к своим ощущениям, понял, что на сей раз это, пожалуй, будет приятно.

— Мне остаться на диване или куда-то пересесть? — немного суетливо спросил я. — К окну?

Питерс улыбнулся.

— Сидите там, где сидите, сэр. С тем расчётом я вам диван и предлагал. Вы вполне освещены, а я могу перемещаться.

— А почему со мной сложнее? — не унимался я. — Мне кажется, у меня очень простое лицо. Не спорю, обычно я… держу маску. Но с вами — нет, я уже понял, что это бессмысленно.

— Это у вас-то простое лицо? Нет, вы меня просто поражаете. Какой у вас, однако, профиль. Вот с него я и начну, пожалуй.

Он передвинул стул и сел справа от меня.

— Вы расслабьтесь, сядьте, как вам удобно.

— Мне удобно. Двигаться… шевелиться же можно?

— Двигайтесь, только говорить вам придётся не оборачиваясь. Вот когда начну рисовать вас анфас… Чёрт возьми, какой профиль, — пробормотал Питерс себе под нос. — С вас бы скульптуры ваять в мраморе, сэр. Все римские императоры умерли бы от зависти. Им такие профили только в радужных снах могли привидеться.

Я представил, как меня нарисуют в тоге и как будет радоваться Шерлок, и засмеялся:

— Для бюста ещё куда ни шло, но на конную статую я не согласен!

— Не любите лошадей? — голос Питерса, уже погрузившегося в работу, зазвучал отстранённо.

— Люблю — теоретически.