1886 год

Вы просто не хотите помнить, каким он был, пока была жива мама. Вы считаете, он был слишком мал, чтобы что-то понимать, когда она умерла? Не обманывайте себя. Вы сказали: вы лишились единственного человека, которому вы были нужны? А мы? Хорошо, а я? Помогите мне, — я понизил голос до шёпота, сжав отцовскую руку, — а то мой миропорядок тоже начинает временами шататься. Потому что я не вижу справедливости. И снисходительность не порождает страх. И не говорите мне, что вы меня отдали своими руками… я вас люблю, вы же знаете.

— Заменить никого нельзя, дорогой мой, — ответил отец и убрал руку. — Те, кого мы любим — незаменимы. Но можно найти силы в новой любви. Ты любил маму. Когда её не стало, тебе надо было любить кого-то другого. Твой брат как раз подрос настолько, что с ним можно стало общаться, и ты привязался к нему. Это в какой-то мере оправдывало для меня его существование — он тебе был нужен, и я его терпел. Ты сделал выбор — я его принял. Чем же я могу сейчас тебе помочь, сын? Ты умеешь быть благодарным, ты умеешь быть справедливым, ты вырос таким, каким мы с мамой хотели тебя видеть. Я не просто не упрекаю тебя ни в чём — я горжусь тем, что я твой отец. И я от всей души надеюсь, что твой брат тоже сумеет быть благодарным и справедливым по отношению к тебе. А я ничего не могу ему дать больше того, что уже отдал. Но ничего и не требую ни от него, ни от кого… И если я действительно могу тебе чем-то помочь — скажи чем. А если нет — прости, мне нужно заняться счетами.

Разговор явно подошёл к концу, но я ухватился за последнюю соломинку.

— Мама мне однажды сказала: «Когда ты влюбишься в кого-то и женишься, знай, что самое лучшее, что может сделать женщина для любимого мужчины — это родить его детей». Она сказал неправду? Это женские фантазии, отец?

— Отчего же, правду. Но только это — всего лишь часть правды. Я был очень счастлив, когда ты родился, и благодарен ей за подарок. И я не был против второго ребёнка, ты ведь знаешь, я был бы счастлив иметь много детей. Но не ценой её жизни, Майкрофт. Когда второй ребёнок не смог родиться, врачи предупредили, что больше рисковать нельзя. Но она просила — и я уступил. Я совершил преступление, когда сделал это. И я расплачиваюсь за него все эти годы. Ты не понимаешь, что это значит — когда уходит из жизни человек, ради которого ты живёшь. И дай бог тебе никогда этого не понять.

Я хотел было погладить отца по плечу, но не решился. Он уже вновь открывал тетрадь и демонстративно тыкал пером в чернильницу, хотя и не пытался что-либо написать.

— Вы уступили, потому что любили её. А любовь — не преступление…

— Любовь не преступление, сын, но платить за неё иногда приходится куда дороже, чем за самое страшное преступление.

— Можно я помогу вам со счетами? — спросил я, подводя нашему почти единственному за всю жизнь разговору такую прозаическую черту. Но что я мог сделать?

— Проверь расходы по дому. А я займусь арендаторами. Управимся до чая.

Я машинально проводил в уме исчисления, размышляя о том, что только что услышал от отца. Увы, в том, что его отношения с Шерлоком сложились именно так, была и доля моей вины, хотя любой бы сказал, что никакой вины нет, ведь я и сам был ребёнком, когда осиротел, и не мог брать на себя ответственность за то, что происходит в доме. Если бы не одно «но». После смерти мамы бабушка спросила меня, не хочу ли я пожить немного с отцом и Шерлоком. Она совершенно справедливо говорила, что это никак не скажется на моей дальнейшей учёбе, наоборот: дома я смогу узнать намного больше, не будучи скованным расписанием и школьным укладом. Но я отказался, искренне не понимая, зачем мне это нужно. Останься я тогда с отцом, удели я ему время, возможно, он не чувствовал бы себя настолько покинутым и иначе бы смотрел на младшего сына. Но прошлого исправить было уже нельзя.

Мы работали с отцом в тот день так долго, что даже пропустили чай, хотя отец обычно отличался маниакальной пунктуальностью. Мы спустились вниз только к ужину. Шерлок уже сидел за столом. При нашем появлении он встал и удивлённо посмотрел на нас, но, разумеется, ничего не сказал. Ужин вообще прошёл в гробовом молчании, и я почувствовал облегчение, когда мы с братом поднялись наверх.

— Как твой опыт? Получился? — спросил я, закрывая дверь своей комнаты.

— Да, я подобрал катализатор. А ты помогал ему с бумагами?

Именно «ему», а не отцу. Я не стал делать замечания.

— Да, помог немного. И так отнял время разговорами.

— Он уговаривал тебя жениться? — скривив губы, спросил Шерлок и растянулся на кровати.

— Он не настаивал. Просто выдвигал аргументы в пользу моей женитьбы. Говорил, что хочет успеть порадоваться внукам.

— Что значит — успеть? Он разве болен?

— Нет. Он просто хотел бы…

— Заболеть? Он словно шантажирует тебя, чтобы ты женился.

— Не говори так об отце, — спокойно сказал я.