Фандом: Ориджиналы. Кот Йоля — персонаж исландского фольклора, которым пугают ленивых и непослушных детей. Но, если честно, самому Коту безразличен возраст его жертв — в качестве рождественского угощения сойдут и ленивые взрослые. И вообще ему наплевать на то, какие там качества приписывают ему люди. Он, Йольский кот, не собирается оправдывать их ожидания.
Добавить в моё избранное
15 мин, 2 сек 7179
Съесть человека на обед для него — ничто, сущий пустяк. Он терпеливо сидит в засаде, древний убийца, и всегда появляется нежданным. Он может исчезнуть в одном месте и сразу объявиться в другом, за сотни миль. Такие случаи бывали. Любая собака при виде его сомлеет, даже самая свирепая. Иная же — околеет враз. Огонь ему не страшен — пройдет сквозь него, и будет таков. Хуже всего, если он улыбнется человеку с той стороны очага, из пламени Сурдура… Тому бедняге нипочем не дожить до следующего Йоля — сгорит, как свечка. Вода замерзает, стоит ему подуть на нее сквозь усы. Клыки и когти у него остры, как сколы льда. Он — один из могучих духов этой страны, без чьего соизволения ни один корабль не пристанет к исландскому берегу. А знаешь ли ты, отчего этот Кот зовется Йольским? Под Йоль все меняется и струится, и этот мир готовится свалиться в преисподнюю. Потому люди и придумали веселиться да пьянствовать, да меж собой договорились, что завтра, мол, опять взойдет солнце. Вот оно и восходит — куда ж ему деваться! А еще потому, что люди жертвуют. А за жертвой кто приходит? Правильно, Кот Йоля. Вот они, поговорки да песенки, да кусок пирога на крыльце! Будешь лениться — Кот съест твой обед. Вот как стращают вас, сорванцов. Только ведь вы сами и будете обедом, хо-хо!»
Что, страшно, Эйни? А как страшно было первым исландцам, в морозные-то ночи, когда черный зверь кружил меж землянками, и не было у них никакой защиты! У тебя-то она есть, это — господь наш Иисус. Так уж вышло, что тот, кто трудится неустанно, пребывает под его благословением. А тот, кто не может побороть скотскую лень — выходит из-под его воли. Не дай тебе боже покинуть Его стадо!
Эйнар отправил в рот ложку овсянки. Накануне он тайком от родителей держал совет с младшими. Сигурд-Сигге-Марион слушали, приоткрыв рты от ужаса, правду о Йольском Коте, который приходит за бездельниками, что не остригли, не спряли шерсть, не оделись в обновы.
— Мы его прогоним! — заявил Сигурд. — Мигом разберем все скалки-поварешки, как только он сунется. А еще я знаю, где отец хранит большой нож…
— Ты слышал про его клыки? — возразила Сигрунн. — Что ему твой нож! Нет, надо все-все ему рассказать, мы же не виноваты в том, что наши овцы померли! Я могу заплакать! — и она пару раз всхлипнула в доказательство.
А Марион ничего не сказала, потому что говорить толком не умела — все больше гугукала. Так и сидела, будто лупоглазая куколка, засунув пухлый пальчик в рот.
— Я ее могу шлепнуть, — пообещала Сигге, покосившись на Марион, — и она тоже заплачет. Так заревет — мало не покажется!
— Не надо шлепать Марион! — вступился за малышку Эйнар.
А Сигурд только хмыкнул в ответ на слова Сигге — чего, мол, еще ждать от девчонки! И бросил:
— Да не придет к нам никакой Кот! Это такая же выдумка, как и аульвы!
Выдумка — не выдумка, а Эйнар только о Коте и думал, поглощая поздний йольский обед. И бабушкины слова все звучали у него в голове: «когда я была маленькой девочкой, про него так говорили —» он оставляет на снегу кровь и покойников, но никогда не оставляет следов!«Эйнар поёжился в своей худой одежонке — от двери немилосердно дуло. По словам бабушки Гудрид, про любого замерзшего в йольскую ночь говорили — это его лап дело». Кота, то есть.
Эйнар огляделся. Маленькая комната тонула в полумраке. Гудел огонь в очаге, потрескивала праздничная свеча. На равнине грозно завывал ветер, время от времени сотрясая дом до основания, пытался забраться в дымовую трубу, от чего по комнатке стлался дым. В сизом этом тумане лица родителей были старыми и печальными. Йоуханнес молчал, как воды в рот набрал. А ведь обычно он бывал говорлив. Даже слишком, как считала мать. Когда отец начинал рассказ о прежних временах, любая работа была не в тягость. Видно дар слова он унаследовал от матери. Только, в отличие от Гудрид, живописал он не проделки мертвецов и чудовищ, а славные дела и битвы минувшего. И детям временами казалось, что Йоуханнес и сам ничуть не уступает героям, чьи подвиги столь самозабвенно расписывает. Если б кто сейчас увидел Йоуханнеса впервые, ни за что бы не поверил, что перед ним неудержимый говорун и отменный рассказчик. «Видать, все овец своих жалеет», — сказал себе Эйнар. Но кто-то у него внутри возразил: «Чушь! Он думает о том же, о чем и ты!»
Очаг прогорал, и темнее становилось по углам. Что-то недоброе надвигалось на дом Йоуханнеса. Родители все молчали, а Сигурд-Сигге-Морион благонравно уплетали овсянку, забыв о своем намерении отгонять Кота поварешками и пытаться разжалобить его слезами. Впрочем, Морион больше размазывала кашу, чем уплетала, вся вымазавшись до ушей — но что с нее взять-то?
Если бы бабушка Гудрид, как и прежде, сидела в своем кресле во главе стола, Эйнару было бы не так страшно. Но бабушка Гудрид, которая была потаенной ведьмой, которую уважали аульвы, взяла, да и померла. И тогда аульвы ушли с пустоши, оставив этот дом вовсе без защиты.
Что, страшно, Эйни? А как страшно было первым исландцам, в морозные-то ночи, когда черный зверь кружил меж землянками, и не было у них никакой защиты! У тебя-то она есть, это — господь наш Иисус. Так уж вышло, что тот, кто трудится неустанно, пребывает под его благословением. А тот, кто не может побороть скотскую лень — выходит из-под его воли. Не дай тебе боже покинуть Его стадо!
Эйнар отправил в рот ложку овсянки. Накануне он тайком от родителей держал совет с младшими. Сигурд-Сигге-Марион слушали, приоткрыв рты от ужаса, правду о Йольском Коте, который приходит за бездельниками, что не остригли, не спряли шерсть, не оделись в обновы.
— Мы его прогоним! — заявил Сигурд. — Мигом разберем все скалки-поварешки, как только он сунется. А еще я знаю, где отец хранит большой нож…
— Ты слышал про его клыки? — возразила Сигрунн. — Что ему твой нож! Нет, надо все-все ему рассказать, мы же не виноваты в том, что наши овцы померли! Я могу заплакать! — и она пару раз всхлипнула в доказательство.
А Марион ничего не сказала, потому что говорить толком не умела — все больше гугукала. Так и сидела, будто лупоглазая куколка, засунув пухлый пальчик в рот.
— Я ее могу шлепнуть, — пообещала Сигге, покосившись на Марион, — и она тоже заплачет. Так заревет — мало не покажется!
— Не надо шлепать Марион! — вступился за малышку Эйнар.
А Сигурд только хмыкнул в ответ на слова Сигге — чего, мол, еще ждать от девчонки! И бросил:
— Да не придет к нам никакой Кот! Это такая же выдумка, как и аульвы!
Выдумка — не выдумка, а Эйнар только о Коте и думал, поглощая поздний йольский обед. И бабушкины слова все звучали у него в голове: «когда я была маленькой девочкой, про него так говорили —» он оставляет на снегу кровь и покойников, но никогда не оставляет следов!«Эйнар поёжился в своей худой одежонке — от двери немилосердно дуло. По словам бабушки Гудрид, про любого замерзшего в йольскую ночь говорили — это его лап дело». Кота, то есть.
Эйнар огляделся. Маленькая комната тонула в полумраке. Гудел огонь в очаге, потрескивала праздничная свеча. На равнине грозно завывал ветер, время от времени сотрясая дом до основания, пытался забраться в дымовую трубу, от чего по комнатке стлался дым. В сизом этом тумане лица родителей были старыми и печальными. Йоуханнес молчал, как воды в рот набрал. А ведь обычно он бывал говорлив. Даже слишком, как считала мать. Когда отец начинал рассказ о прежних временах, любая работа была не в тягость. Видно дар слова он унаследовал от матери. Только, в отличие от Гудрид, живописал он не проделки мертвецов и чудовищ, а славные дела и битвы минувшего. И детям временами казалось, что Йоуханнес и сам ничуть не уступает героям, чьи подвиги столь самозабвенно расписывает. Если б кто сейчас увидел Йоуханнеса впервые, ни за что бы не поверил, что перед ним неудержимый говорун и отменный рассказчик. «Видать, все овец своих жалеет», — сказал себе Эйнар. Но кто-то у него внутри возразил: «Чушь! Он думает о том же, о чем и ты!»
Очаг прогорал, и темнее становилось по углам. Что-то недоброе надвигалось на дом Йоуханнеса. Родители все молчали, а Сигурд-Сигге-Морион благонравно уплетали овсянку, забыв о своем намерении отгонять Кота поварешками и пытаться разжалобить его слезами. Впрочем, Морион больше размазывала кашу, чем уплетала, вся вымазавшись до ушей — но что с нее взять-то?
Если бы бабушка Гудрид, как и прежде, сидела в своем кресле во главе стола, Эйнару было бы не так страшно. Но бабушка Гудрид, которая была потаенной ведьмой, которую уважали аульвы, взяла, да и померла. И тогда аульвы ушли с пустоши, оставив этот дом вовсе без защиты.
Страница 2 из 4
