Фандом: Ориджиналы. Кот Йоля — персонаж исландского фольклора, которым пугают ленивых и непослушных детей. Но, если честно, самому Коту безразличен возраст его жертв — в качестве рождественского угощения сойдут и ленивые взрослые. И вообще ему наплевать на то, какие там качества приписывают ему люди. Он, Йольский кот, не собирается оправдывать их ожидания.
Добавить в моё избранное
15 мин, 2 сек 7180
Ну, если не считать господа нашего Иисуса. Да только на него на этом острове всегда надежда была слабая.
Ни дети, ни родители не знали точно, который был час, ибо часов в хозяйстве Йоуханнеса отродясь не водилось. Только все они разом почуяли, что ночь переломилась пополам. Почуяли тем древним чутьем, что дано всем тварям живым, чтоб узнавать этот час. Вот и настал Новый год. Или не настал? Говорила же старая Гудрид, что этот мир каждый раз норовит соскользнуть в Рагнарёк, в преисподнюю, в тартарары…
Эйнар вздрогнул от низкого рыка. Отцовский пастуший пес Грим, прозванный так не столько за черную шубу, сколько за угрюмый и злобный характер, скалил белые клыки, морщил нос. С ним творилось странное. Пятясь задом, зажав хвост между ног, он отступал в угол, будто огрызаясь на кого-то невидимого, и, наконец, юркнул под скамью. Словно неведомая сила втянула туда животное — Грим полностью ушел в тень, даже глазами не светил. А ведь в маленьких свирепых его глазках всегда тлели красные огоньки…
И в тот же миг раздался чей-то тяжелый и мягкий шаг. У самой двери. Заскрипел наст. Ночной гость потоптался, бухнул в дверь так, что засов жалобно звякнул. Второй раз.
— Надо бы открыть, хуже будет, — раздался до жути спокойный голос отца.
Мать, сидевшая недвижно с широко раскрытыми глазами, вдруг встрепенулась, схватила в охапку детей, ринулась с ними наверх по ступенькам. Эйнар и не ждал от нее такой прыти. Быстро, молча, она подгоняла их с Сигурдом острым кулачком, шлепала замешкавшуюся Сигге, одновременно качая у груди крошку Морион, чтоб, не дай бог, не заревела.
Там, затаившись в полутьме чердачной комнатки, они чутко вслушивались в ночь.
Вот загремел засов, со скрипом, нехотя, отворилась дверь. Далекий, печальный свист ветра вдруг приблизился, ворвался в дом. Повеяло морозом. И чем-то еще, кроме мороза. Звериным, темным, старым — так пахли летом косматые шубы, висящие в каморке, меж которых они с Сигге и Сигурдом играли, воображая себя первыми поселенцами в палатке из звериных шкур. Это был косматый, старый запах зимы. Безобидной летом, но зорко затаившейся, поблескивающей изредка желтым глазом луны.
Эйнару стало холодно. Там, внизу, кто-то был. Кто-то говорил с отцом, глухим и скрипучим голосом — слов было не разобрать. Эйнар потихоньку придвинулся к люку, заглянул вниз. Вот он, Йоуханнес, стоит с опущенной головой, как провинившийся школьник, отвечает на грозные ворчливые вопросы, голос его дрожит и прерывается. Йоуханнес, которого дети почитали героем ничуть не меньшим, чем пресловутый Сигурдур из Угластадира с мечом Духов!
Однако собеседника отцова Эйнар по-прежнему не мог разглядеть. Покосился на мать — та укачивала малютку и в его сторону не глядела. Вот и решился Эйнар спуститься на одну ступеньку, потом — на другую, на третью, и — увидел…
— Хм… одежонка твоя — рванье. Вот посмотрю еще, в чем твой выводок разгуливает, — изрек зверь, который ростом и дородством был никак не меньше датского борова. По всем же остальным признакам он был совершеннейший кот. Вроде тех, что охотятся за крысами по овинам.
Эйнар широко раскрыл глаза: так вот он каков, Кот Йоля! Мехом сер, грубая темная ость, более светлый густой подшерсток, глаза — чистые плошки, зеленые, злые. На прижатых к голове ушах торчали жесткие кисточки, а бакенбарды были не менее пышные, чем у пастора. Пушистый хвост охаживал бока, выдавая нетерпение. Но более всего поразила Эйнара Котова обувка — мягкие низкие войлочные сапожки, расшитые по ранту, словно чья-то умелая рука потрудилась, чтоб преподнести ему рождественский подарок. Сапожки на все четыре лапы! Кот мрачно топтался у входа в этих сапожках, и с них уже натекла талая лужица.
Отец меж тем скорбно развел руками — извините, мол, господин Кот, чем богаты — тем и рады… Коту такой ответ не понравился.
— Чуял я, чуял твой дом издалека, дай, думаю, загляну. Вот, не зря, выходит, заглянул. В обносках щеголяешь, как последний нищий. Где пряжа? Где шерсть? Где новая одежда, лежебока? — скрипуче вопросил Кот.
Отец только пожал плечами, да скорбно рукой махнул.
— Что, так и будешь меня у порога держать? — вновь заговорил окаянный зверь. — Зови меня в дом, кликни хозяйку — пусть пироги несет, да жаркое из ягненка, да творогу побольше! Поем, глядишь, подобрею…
— Еще раз прошу меня простить, господин Кот, но я вам уже имел честь сообщить, что все овечки мои отправились в лучший мир… могу предложить вам овсянку… вот если вы загляните к нам в следующий Йоль… — губы отца дрожали, улыбка получилась жалкой.
Кот только хмыкнул:
— До следующего Йоля — целый год ждать, мил человек. А я голоден. Нет творога — отдавай меньшую дочь. Так и быть, соглашусь я на такую замену.
Тут уж Эйнар долго не раздумывал. Сбежал по лестнице, отодвинул растерянного отца и прокричал прямо в Котову морду:
— Не получишь Марион, блохастый!
Ни дети, ни родители не знали точно, который был час, ибо часов в хозяйстве Йоуханнеса отродясь не водилось. Только все они разом почуяли, что ночь переломилась пополам. Почуяли тем древним чутьем, что дано всем тварям живым, чтоб узнавать этот час. Вот и настал Новый год. Или не настал? Говорила же старая Гудрид, что этот мир каждый раз норовит соскользнуть в Рагнарёк, в преисподнюю, в тартарары…
Эйнар вздрогнул от низкого рыка. Отцовский пастуший пес Грим, прозванный так не столько за черную шубу, сколько за угрюмый и злобный характер, скалил белые клыки, морщил нос. С ним творилось странное. Пятясь задом, зажав хвост между ног, он отступал в угол, будто огрызаясь на кого-то невидимого, и, наконец, юркнул под скамью. Словно неведомая сила втянула туда животное — Грим полностью ушел в тень, даже глазами не светил. А ведь в маленьких свирепых его глазках всегда тлели красные огоньки…
И в тот же миг раздался чей-то тяжелый и мягкий шаг. У самой двери. Заскрипел наст. Ночной гость потоптался, бухнул в дверь так, что засов жалобно звякнул. Второй раз.
— Надо бы открыть, хуже будет, — раздался до жути спокойный голос отца.
Мать, сидевшая недвижно с широко раскрытыми глазами, вдруг встрепенулась, схватила в охапку детей, ринулась с ними наверх по ступенькам. Эйнар и не ждал от нее такой прыти. Быстро, молча, она подгоняла их с Сигурдом острым кулачком, шлепала замешкавшуюся Сигге, одновременно качая у груди крошку Морион, чтоб, не дай бог, не заревела.
Там, затаившись в полутьме чердачной комнатки, они чутко вслушивались в ночь.
Вот загремел засов, со скрипом, нехотя, отворилась дверь. Далекий, печальный свист ветра вдруг приблизился, ворвался в дом. Повеяло морозом. И чем-то еще, кроме мороза. Звериным, темным, старым — так пахли летом косматые шубы, висящие в каморке, меж которых они с Сигге и Сигурдом играли, воображая себя первыми поселенцами в палатке из звериных шкур. Это был косматый, старый запах зимы. Безобидной летом, но зорко затаившейся, поблескивающей изредка желтым глазом луны.
Эйнару стало холодно. Там, внизу, кто-то был. Кто-то говорил с отцом, глухим и скрипучим голосом — слов было не разобрать. Эйнар потихоньку придвинулся к люку, заглянул вниз. Вот он, Йоуханнес, стоит с опущенной головой, как провинившийся школьник, отвечает на грозные ворчливые вопросы, голос его дрожит и прерывается. Йоуханнес, которого дети почитали героем ничуть не меньшим, чем пресловутый Сигурдур из Угластадира с мечом Духов!
Однако собеседника отцова Эйнар по-прежнему не мог разглядеть. Покосился на мать — та укачивала малютку и в его сторону не глядела. Вот и решился Эйнар спуститься на одну ступеньку, потом — на другую, на третью, и — увидел…
— Хм… одежонка твоя — рванье. Вот посмотрю еще, в чем твой выводок разгуливает, — изрек зверь, который ростом и дородством был никак не меньше датского борова. По всем же остальным признакам он был совершеннейший кот. Вроде тех, что охотятся за крысами по овинам.
Эйнар широко раскрыл глаза: так вот он каков, Кот Йоля! Мехом сер, грубая темная ость, более светлый густой подшерсток, глаза — чистые плошки, зеленые, злые. На прижатых к голове ушах торчали жесткие кисточки, а бакенбарды были не менее пышные, чем у пастора. Пушистый хвост охаживал бока, выдавая нетерпение. Но более всего поразила Эйнара Котова обувка — мягкие низкие войлочные сапожки, расшитые по ранту, словно чья-то умелая рука потрудилась, чтоб преподнести ему рождественский подарок. Сапожки на все четыре лапы! Кот мрачно топтался у входа в этих сапожках, и с них уже натекла талая лужица.
Отец меж тем скорбно развел руками — извините, мол, господин Кот, чем богаты — тем и рады… Коту такой ответ не понравился.
— Чуял я, чуял твой дом издалека, дай, думаю, загляну. Вот, не зря, выходит, заглянул. В обносках щеголяешь, как последний нищий. Где пряжа? Где шерсть? Где новая одежда, лежебока? — скрипуче вопросил Кот.
Отец только пожал плечами, да скорбно рукой махнул.
— Что, так и будешь меня у порога держать? — вновь заговорил окаянный зверь. — Зови меня в дом, кликни хозяйку — пусть пироги несет, да жаркое из ягненка, да творогу побольше! Поем, глядишь, подобрею…
— Еще раз прошу меня простить, господин Кот, но я вам уже имел честь сообщить, что все овечки мои отправились в лучший мир… могу предложить вам овсянку… вот если вы загляните к нам в следующий Йоль… — губы отца дрожали, улыбка получилась жалкой.
Кот только хмыкнул:
— До следующего Йоля — целый год ждать, мил человек. А я голоден. Нет творога — отдавай меньшую дочь. Так и быть, соглашусь я на такую замену.
Тут уж Эйнар долго не раздумывал. Сбежал по лестнице, отодвинул растерянного отца и прокричал прямо в Котову морду:
— Не получишь Марион, блохастый!
Страница 3 из 4
