Печальный клоун

— покладисто киваю. — Все так… так, как ты… хочешь… Ты только не оставляй меня… пожалуйста…

— Я не уйду, — не вставая с пола, он одной рукой обнимает меня, положив голову мне на грудь. — Я же обещал…

Всегда такой невозмутимый, сильный духом, Альфред О'Нил сейчас плачет… здесь, рядом со мной… а сам я засыпаю, не в состоянии до конца осознать, что больше уже никогда не проснусь…

— Я люблю тебя… Я так тебя люблю, О'Нил… — пробормотал я каким-то чудом. Он поднял голову. Лицо у него было заплаканное… но все равно красивое… да…

— Я тебя тоже люблю, Тори… какой-то частью своего сердца я не мог тебя не любить.

— Знаю… — да, знаю. — Но я… мне этого было мало… Ты… ты мне весь был нужен… А ты… не мой.

— Прости меня. Это действительно так.

Я кивнул… или мне просто кажется?

— Я… закрою глаза. Только на секунду… и сразу же открою. Ладно?

— Ладно, — Алфи кивнул и улыбнулся… болезненно, тоскливо… Но это была его улыбка…

Теперь я могу закрыть глаза…

Время действительно лучше всего мерить секундами. Я… я просто никак не мог понять, какие же они… длинные… эти секунды…

Никто уже не сможет

предотвратить мою беду.

Похлопай мне в ладоши

когда я снова упаду…

Requiem

— Услышь мою молитву: к тебе придет всякая плоть. Вечный покой даруй им, Господи, и вечный свет пусть им светит…

Я смотрел на закрытый гроб, словно бы загипнотизированный. Тот факт, что в дурацком деревянном ящике лежит Викторио, упорно не воспринимался мозгом.

Скашиваю глаза в район своего левого плеча; рядом виднелась взъерошенная белобрысая макушка. Внешний вид Алфи пробудил ото сна мою совесть, заставляя пожалеть о том, что я назвал бедняжку «подлой эгоистичной мразью». Он выглядел ужасно: болезненно бледное лицо, такие же бескровные губы, синеватые круги под запавшими глазами. Черный костюм только подчеркивал его полуживой вид, и даже белая рубашка под пиджаком не спасала. Хотя, чего уж там? Ему сейчас явно все равно, как он сейчас выглядит.

— Труба, разносящая чудные звуки, через места погребения, созывает всех к трону. Смерть оцепенеет и природа. Когда восстанет творение, ответит судящему…

Нас тут раз-два и обчелся — у Руиса было не так уж много друзей. Мать Тори не смогла приехать — ее сестра лежала в реанимации; у нее случился инфаркт, когда она узнала о смерти племянника.

Ближе всех к гробу стоит Бриджит — неприлично короткое черное платье, рыжая грива растрепана в беспорядке, темные очки то и дело норовят сползти на кончик носа. Я прекрасно знаю, что она просто не хочет показывать нам свои заплаканные глаза, не хочет показывать свидетельства своей слабости; того, что она человек в той же степени, в какой и мы, простые смертные. Она любила Тори. Жалостливой, сварливой любовью, какой некоторые матери любят своих непутевых детей.

— Помни, Иисусе милосердный, что я причина твоего пути, чтобы не погубить меня в этот день. Ищущий меня, ты сидел усталый… — монотонно читал священник. М-да… стоит лишний раз подумать о кремации и пользы для экологии.

Мы шесть лет терпеть друг друга не могли и в итоге переспали. Фееричное кино, что сказать… Но почему у меня такое ощущение, что я потерял кого-то безумно для меня значимого?

Но ведь… я ничем бы не смог ему помочь, так? Этот придурочный пацан просто утянул бы меня следом за собой, вот и все. Знаем мы, как это бывает — срастешься так прочно и безвыходно с другим человеком, как всякие там Алфи и Блэкстоуны, и начинается хождение по мукам с постепенной ликвидацией здорового эгоизма…

Отношения, блядь — кто-то это так именует.

Бриджит сказала нам, что Руис умер, не рассчитав дозировку секонала… но как можно не рассчитать дозировку препарата, который принимаешь годами, попав в прочную зависимость? Фигня это все. Каждый наркоман точно знает, какая доза ему нужна, а глупый Тори просто не рассчитал дозировку О'Нила, вот и все. По крайней мере, мне кажется, что он покончил с собой, причем сделал это именно из-за него. От подобных мыслей на какое-то мгновение хочется взять и придушить моего сахарно-белого, как кокаин, дружочка Алфи; но вот он, стоит рядом, с дрожащими губами и тусклыми-тусклыми глазами, и я прекрасно понимаю, что он уже получил сполна.

— Я воздыхаю подобно преступнику: вина окрашивает мое лицо. Пощади молящего, Боже…

Алфи внимательно слушает священника; такое впечатление, что в «Реквиеме» он слышит что-то свое, по его щекам то и дело ходят желваки, смотрящиеся странно на тонком, усталом лице. В его глазах, расширяя зрачки, затопив радужки только созревающими слезами, было столько боли, что мне ничего не оставалось, как пожалеть его, хоть я и стараюсь жалеть по возможности реже. И простить эту кровь, волей-неволей оказавшуюся на его руках…