Предназначение

Потрясенные, послушники обернулись — тело на веревках раскачивалось, а мать Геральда, скрестив на груди руки (я увидел поверх легкого исподнего платья ее ремни новых ножен), ждала, что скажут духовные чада. Когда ученики перестали хватать ртами воздух, точно рыбы в корзине удильщика, — разразились восторженными возгласами, а старший, что спорил с наставницей, преклонил перед нею колени, искренне сказав:

— Простите, матушка Геральда, что я усомнился! Никогда я ничего подобного не видел и даже представить не мог!

Грозная воительница смягчилась и положила тонкую руку ему на темя:

— Так-то, сын мой. Встань и впредь не суди поспешно. Не всегда хорош грубый меч, да и лук, пусть и самый удобный, порой не достать, когда потребно. Такое оружие, что у всех на виду, могут выбить из рук, а то и просто отобрать, если, да убережет тебя от сего Асха, ты попадешь в плен… Можно защищаться и атаковать при помощи магии, если владеешь ею как должно. Вот, к примеру, владыка наш, если он дозволит сказать о себе, — я кивнул. — Ему нет надобности вооружаться, столь совершенны дух и тело его, столь отточены навыки, но на то, чтобы достичь подобного великого мастерства, уходят столетия. Кинжалы и ножи, особенно те, которым предначертано не лежать в руках, но летать, поражая далекие цели, не просто изящные и неприметные вещицы — это стражи твои, хранители твоей жизни. Уничтожить, ослепить или по-иному вывести из строя врага, перерубить веревки, даже передать весть — все это они смогут, если ты с ними сдружишься. Когда они станут частью тебя самого, даже глаза тебе не понадобятся, чтобы поразить цель, — ты будешь чувствовать помощников своих и направлять их сердцем, и ты видел это минуту назад.

Тут я обратил внимание, что юный послушник, который и до того был напуган, еле держится на ногах и готов, по всей видимости, лишиться чувств. Заметила сие и мать Геральда, недовольно покосилась на бледного отрока и скомандовала, указав перстом на мишень:

— Принеси-ка кинжалы, мальчик.

Глаза юнца расширились от ужаса, он растерянно переводил взгляд с матери Геральды на мишень и отчего-то на меня, избегая смотреть на своих товарищей: одни, казалось, жалели его, другие посмеивались, а лицо девицы исказила гримаса презрения.

— Позвольте мне, матушка-наставница, — старший послушник явно желал загладить свой промах.

— Нет, — покачала головою Геральда. — Пусть он принесет.

— Высоковато для него, не достанет, мать Геральда, — я понял, что нам придется вскоре призывать лекаря или собственноручно приводить мальчишку в себя, и пришел на помощь; впрочем, я не покривил душой — никто из присутствующих в зале не добрался бы до изуродованного лица висящего. Воздев руки, не без усилия вытянул я наружу знакомые кинжалы, поймал их на лету, бережно отер заготовленной для того ветхою тканью и с почтительным поклоном вручил матери-наставнице.

— Благодарю тебя, владыка Арантир, — ровно произнесла Геральда, окинув меня непонятным взглядом. Оглянувшись на юного послушника, она бросила ему холодно:

— Выйди вон и на глаза мне не показывайся. Не того я от тебя ожидала.

— Простите, мать-наставница, — пролепетал отрок и внезапно после резкой бледности своей покраснел. От стыда запунцовели не только щеки, но даже уши его.

— Нечего, нечего теперь. Убирайся отсюда!

Мальчишка закрыл рукавом лицо и под смешки товарищей своих побрел, пошатываясь, прочь. Я подумал, не последовать ли за ним, — опасался, что он в пути упадет с лестницы, но не желал еще более задеть Геральду. Она же как ни в чем не бывало снова обратилась к деве:

— Ну, дочь моя, где же нож твой? Доставай и на сей раз сама возьми его правильно. А вы смотрите внимательно, потом ваш черед…

Лики Прядущей

День выдался непростым, и оттого я почти забыл утреннюю историю. За время недолгого отсутствия накопилось у меня множество дел, и после посещения зала матери Геральды я приступил к ним незамедлительно: долгие часы отвечал на срочные письма, призывал и отправлял гонцов, и зримых, и бесплотных, разбирал и изучал присланные документы, заверяя их личной печатью своей, и многое другое, что должен был, исполнял, всецело отдавшись неотложной работе.

Когда я завершил все, к чему призывал меня долг правителя, была уже глубокая ночь. Внезапно я понял, что испытываю томление, и осознал причину оного: погрузившись в обязанности свои, я целый день не прилегал душою к святейшей богине, но наконец-то мог исправить оплошность. Молился я обыкновенно в покоях своих, дабы говорить с Асхой без свидетелей и не смущать своим присутствием души тех верных, коим негде уединиться, но в сей день не желал долее оставаться у себя — все напоминало мне о мирских делах, и я не сразу сумел бы сосредоточиться, а причаститься света владычицы моей стремился как можно быстрее.