Фандом: Might and Magic. «В сражении будешь ты либо первым, либо мертвым — иное невозможно, сын мой». Немного быта и отношений некромантов в период между событиями «Повелителей Орды» и«Темного Мессии». Работа и непростое обучение, личные связи и мелкие драмы, приятные неожиданности и неудачи — у обитателей Нар-Эриша существует, как и у всех прочих, повседневная жизнь (и нежизнь). Не каждый же день гоняться за демонами и штурмовать города! Есть и другие дела…
Добавить в моё избранное
45 мин, 32 сек 15418
Я поднялся наверх, в пустынные коридоры — редко кого можно было там встретить в столь поздний час: живые давно спали, а прочие, кому сие не требовалось, предавались ученым занятиям. Лишь изредка попадались мне на пути и испуганно кланялись слуги, да стражники отдавали честь, когда я проходил мимо них.
Как и ожидалось, молельня была пуста. Я удалился в боковой неф, скрылся за колоннами и преклонил колени, и радость наполнила душу мою. Долго молился я, отдавая всего себя Асхе. После того, умиротворенный, очищенный, отрешившийся от суеты, я принял удобное положение и сосредоточился…
Со всех сторон меня обволакивала тьма. Неподвижно и покорно сидел я и созерцал, и незримые волны подступали ко мне, окутывали меня и ластились, точно живые. Открыл я сердце великой силе, поведал ей с горьким сожалением, что не могу в сей час слиться с нею и выпустить ее на волю, хоть и страстно желал бы того, и попросил прощения. Я показал ей, что хочу познать то, чего не ведал ранее, и надеюсь на ее помощь, если будет на то ее воля, и сгустилась тьма, и вдруг из теней соткалась передо мною фигура, по виду женская. Когда яснее стали черты особы сей, то увидел я, что имеет она лицо Орнеллы, живое, как в день нашей встречи, но совсем юное, прелестное в невинности своей. Подобной могла бы она явиться мне, если бы я нашел ее в той поре, когда дитя превращается в деву. Пленительным был ее лик, и душа моя замерла, но вдруг изменилось лицо стоящей, и с не меньшим потрясением я увидел перед собою мать — такой, какой запомнил ее в давнем детстве своем. Сочетались в ней любовь и строгость, никогда и никому не дозволяла она оступаться, берегла и хранила тех, кто был рядом, и помнила всегда о долге своем…
Не успел я напитаться ее образом, как вновь изменились черты сущности, представшей передо мною. Иной облик приобрела она и имела теперь вид матери Геральды, не просто немолодой, но чудовищно состарившейся, точно все прожитые столетия отпечатались на лице ее. Увидел я в ее руках тончайшую нить — вынув из рукава своего кинжал, одним движением перерезала ее древняя наставница. После того странным образом соединились все три лика в один, и каждый остался при этом видимым. Подняла руки стоящая, и увидел я, что их много, а меж ладонями ее протянута паутина — невесомая нить, кою прядет она, и что сотканы из паутины сей хляби и твердь, стихии и твари бессчетные, и непрерывно она обновляется, и все в руках этих рождается, живет, умирает, распадается и вновь рождается, когда укажет Прядущая путь… Внезапно узрел я то выступающие, то пропадающие кровавые следы на одеянии ее, словно созданном из мрака, и с ужасом понял, что там, под темным покровом, зияют глубокие раны, кои не может она заживить, занятая великим делом своим. В любви и сильнейшем сострадании выразил я стремление хоть чем-нибудь помочь ей, если когда-либо смогу, — понял я, что ничего другого и не надобно мне. Истекая кровью, самоотверженно творила она, и хранила, и разрушала, и творила вновь, и в подвиге своем до того прекрасна была, что мог я смотреть на нее вечно…
Столь глубоко погрузился я в созерцание, что не слышал ни шагов, ни шорохов, только тогда очнулся, когда до слуха моего донеслись звуки, странные для сего священного места и для замка нашего, — всхлипывания. Рядом, в соседнем нефе, кто-то плакал.
Я осторожно поднялся, надеясь, что долгою неподвижностью не причинил телу вреда, и вышел из укрытия своего. Передо мною предстало непривычное зрелище: посреди молельного зала стоял на коленях мальчик в одеждах послушника и лил горькие слезы — давно я не наблюдал подобных картин…
Мы были в молельне одни. Я не хотел беспокоить отрока: он поверял Асхе скорбь, и рыдания должны были принести ему облегчение. Однако шли минуты, а юный послушник и не думал останавливаться. Через некоторое время он настолько обессилел, что подполз к ближайшей колонне, ухватился за нее, прижался к ней лбом своим и заплакал в голос, уже не сдерживаясь. Не чувствовалось в этом ни раскаяния, ни освобождения — то были тяжкие слезы отчаяния. Я подошел ближе и тронул его за плечо:
— Что с тобою, дитя?
Мальчишка подскочил, точно ужаленный, а обернувшись, отпрянул от меня, будто увидел перед собою мантикору.
— Я… Сейчас… Простите, сир! Я не хотел мешать, я вас не видел… — услышал я бессвязное; отрок испытывал очевидное стремление уползти за колонну и скрыться с глаз моих. — Я сейчас… Если позволите, я уйду…
— Успокойся, мальчик. Не следует начищать полы, пусть даже в святом месте, одеждами своими, оставь прислуге ее работу. Встань.
Мальчишка с трудом поднялся, пряча взгляд. Был это, конечно, тот самый ученик, коего выгнала сегодня прочь из зала мать Геральда. Я подошел ближе, осторожно взял его за подбородок, отчего юнец мой непроизвольно дернулся, и заставил взглянуть мне в глаза:
— Из-за сегодняшней неудачи скорбишь? Отчего же столь сильно?
Как и ожидалось, молельня была пуста. Я удалился в боковой неф, скрылся за колоннами и преклонил колени, и радость наполнила душу мою. Долго молился я, отдавая всего себя Асхе. После того, умиротворенный, очищенный, отрешившийся от суеты, я принял удобное положение и сосредоточился…
Со всех сторон меня обволакивала тьма. Неподвижно и покорно сидел я и созерцал, и незримые волны подступали ко мне, окутывали меня и ластились, точно живые. Открыл я сердце великой силе, поведал ей с горьким сожалением, что не могу в сей час слиться с нею и выпустить ее на волю, хоть и страстно желал бы того, и попросил прощения. Я показал ей, что хочу познать то, чего не ведал ранее, и надеюсь на ее помощь, если будет на то ее воля, и сгустилась тьма, и вдруг из теней соткалась передо мною фигура, по виду женская. Когда яснее стали черты особы сей, то увидел я, что имеет она лицо Орнеллы, живое, как в день нашей встречи, но совсем юное, прелестное в невинности своей. Подобной могла бы она явиться мне, если бы я нашел ее в той поре, когда дитя превращается в деву. Пленительным был ее лик, и душа моя замерла, но вдруг изменилось лицо стоящей, и с не меньшим потрясением я увидел перед собою мать — такой, какой запомнил ее в давнем детстве своем. Сочетались в ней любовь и строгость, никогда и никому не дозволяла она оступаться, берегла и хранила тех, кто был рядом, и помнила всегда о долге своем…
Не успел я напитаться ее образом, как вновь изменились черты сущности, представшей передо мною. Иной облик приобрела она и имела теперь вид матери Геральды, не просто немолодой, но чудовищно состарившейся, точно все прожитые столетия отпечатались на лице ее. Увидел я в ее руках тончайшую нить — вынув из рукава своего кинжал, одним движением перерезала ее древняя наставница. После того странным образом соединились все три лика в один, и каждый остался при этом видимым. Подняла руки стоящая, и увидел я, что их много, а меж ладонями ее протянута паутина — невесомая нить, кою прядет она, и что сотканы из паутины сей хляби и твердь, стихии и твари бессчетные, и непрерывно она обновляется, и все в руках этих рождается, живет, умирает, распадается и вновь рождается, когда укажет Прядущая путь… Внезапно узрел я то выступающие, то пропадающие кровавые следы на одеянии ее, словно созданном из мрака, и с ужасом понял, что там, под темным покровом, зияют глубокие раны, кои не может она заживить, занятая великим делом своим. В любви и сильнейшем сострадании выразил я стремление хоть чем-нибудь помочь ей, если когда-либо смогу, — понял я, что ничего другого и не надобно мне. Истекая кровью, самоотверженно творила она, и хранила, и разрушала, и творила вновь, и в подвиге своем до того прекрасна была, что мог я смотреть на нее вечно…
Столь глубоко погрузился я в созерцание, что не слышал ни шагов, ни шорохов, только тогда очнулся, когда до слуха моего донеслись звуки, странные для сего священного места и для замка нашего, — всхлипывания. Рядом, в соседнем нефе, кто-то плакал.
Я осторожно поднялся, надеясь, что долгою неподвижностью не причинил телу вреда, и вышел из укрытия своего. Передо мною предстало непривычное зрелище: посреди молельного зала стоял на коленях мальчик в одеждах послушника и лил горькие слезы — давно я не наблюдал подобных картин…
Мы были в молельне одни. Я не хотел беспокоить отрока: он поверял Асхе скорбь, и рыдания должны были принести ему облегчение. Однако шли минуты, а юный послушник и не думал останавливаться. Через некоторое время он настолько обессилел, что подполз к ближайшей колонне, ухватился за нее, прижался к ней лбом своим и заплакал в голос, уже не сдерживаясь. Не чувствовалось в этом ни раскаяния, ни освобождения — то были тяжкие слезы отчаяния. Я подошел ближе и тронул его за плечо:
— Что с тобою, дитя?
Мальчишка подскочил, точно ужаленный, а обернувшись, отпрянул от меня, будто увидел перед собою мантикору.
— Я… Сейчас… Простите, сир! Я не хотел мешать, я вас не видел… — услышал я бессвязное; отрок испытывал очевидное стремление уползти за колонну и скрыться с глаз моих. — Я сейчас… Если позволите, я уйду…
— Успокойся, мальчик. Не следует начищать полы, пусть даже в святом месте, одеждами своими, оставь прислуге ее работу. Встань.
Мальчишка с трудом поднялся, пряча взгляд. Был это, конечно, тот самый ученик, коего выгнала сегодня прочь из зала мать Геральда. Я подошел ближе, осторожно взял его за подбородок, отчего юнец мой непроизвольно дернулся, и заставил взглянуть мне в глаза:
— Из-за сегодняшней неудачи скорбишь? Отчего же столь сильно?
Страница 4 из 12
