В следующей жизни, когда я стану кошкой…

Оно должно было не только прийтись по размеру, но еще и быть абсолютно гладким, отполированным как зеркало, ведь малейшая шероховатость, любая зазубринка, даже невидимые глазу, могли принести беды не меньше, чем уставшее сердце Алисы, бьющееся в ее груди сейчас.

Клапаны, поршни — все должно было быть максимально надежным и идеально подогнанным. Их мало было выплавить и отполировать — их надо было отрегулировать, опробовать в работе, удостовериться, что ни один из них не заклинит, не застрянет и не захлопнется не вовремя.

Это была изматывающая, очень кропотливая и сложная работа. Док просиживал ночами в лаборатории Бобби в подвале, щуря над лупой покрасневшие от недосыпа глаза, и при свете оплывающих свеч и жаркой печи с толстой чугунной решеткой затирал заклепки так, что их невозможно было ни отличить, ни нащупать на ровной поверхности. Его идея поглотила его, заставила идти вперед с маниакальным упорством, и, если раньше он сомневался и боялся, то теперь, наблюдая, как его механическое сердце послушно выплевывает воду и работает сутками напролет, не зная усталости, четко и точно как часы, он все больше утверждался в правильности своего решения.

Второй его заботой был насос, который заменил бы Алисе сердце и перекачивал кровь с достаточной скоростью, покуда Бобби присоединял бы на место новое. С этой нехитрой задачей док справился очень быстро и отдал его Бобби на испытания.

Своей истовой уверенностью, своей непоколебимостью он подавил всяческие попытки к сопротивлению у Бобби, и тот сдался под напором аргументов дока и тоже принялся готовиться к предстоящему грандиозному, неописуемо фантастическому делу, но, конечно, на свой лад.

Он переловил всех лягушек в окрестных прудах и, накрыв им морды тряпкой с эфиром, нещадно потрошил их, вырезал сердце и так же скоро вшивал его обратно, следя за тем, чтобы не перепутать сосуды. Из десятка лягушек, может, одной посчастливилось пережить эти манипуляции до конца операции, но Бобби не сдавался. Днями и ночами он штудировал медицинские атласы, изображающие куда и как идут вены и артерии, что они питают и как функционируют. Но, чем ближе был назначенный день, тем больше Бобби нервничал, тем больше дрожали его руки, кромсающие лягушек.

— Дорогой доктор, но это же невозможно! — вскричал Бобби однажды за завтраком, и док едва не поперхнулся чаем. — Я не смогу один, это смертельно опасно! Это безумие, доктор!

Док медленно и зловеще поднял на него опухшие глаза. Всю ночь он проверял новое сердце на прочность, гонял воду по замкнутой системе, чтобы убедиться в достаточной силе изготовленного им механизма. Он уже предвкушал такую сладостную победу разума над немощью, когда Бобби выдал ему этот бунт — нелепейший и малодушный, как подумал док с толикой презрения и доброй — раздражения.

— Бобби, мальчик мой, — строго произнес он, сжимая в руках столовые приборы с видом убийцы — так, словно он готов тотчас вонзить эту вилку в шею Бобби а серебряным ножом отпилить ему голову, — ты что же, не веришь в себя?! А как же все то, чему я учил тебя?!

— Я верю в себя, — парировал Бобби, — но я говорю о здравом смысле! Вы сами меня учили, — едко напомнил он, вдруг став таким подозрительно разумным, очень похожим на самого дока, — что слепая вера — ничто, всегда нужны точные расчеты и стопроцентные гарантии. Вот я и говорю вам о гарантиях. Мне нужна помощь профессионала в этом деле. Практикующего врача, который о строении человеческого тела знает не понаслышке. К тому же послеоперационный уход за больной, — продолжил Бобби тоном, так похожим на тот, которым док обычно читал свои нравоучения, — кажется, вы об этом забыли? Этого я точно не смогу. Это очень сложно.

Док на миг задумался; сказанное Бобби не было лишено смысла — точнее, оно было им полно.

— Значит, — неприятным, колючим тоном произнес он, постукивая израненными, стертыми в кровь об наждак пальцами по столу, — придется заставить нашего круглого друга помочь нам.

— Он не хочет принимать в этом участия, — напомнил внимательный Бобби.

— Придется поставить его в такие условия, чтобы он согласился.

… В назначенный день все было готово к операции — простерилизованное в кипятке сердце лежало в железном ящике с медицинскими инструментами, смотреть на которые док Браун Алисе не позволил. Над импровизированным операционным столом, накрытым ослепительно-белой тканью, в хорошо протопленном подвале были установлены все лампы и фонари, чтобы дать максимальное количество света. Алиса, одетая в белую длинную рубашку, сидела на нем и беспечно болтала ногами, изрядно похудевшими за время болезни. Рядом со столом, в тени, прилежно фыркал ее дыхательный аппарат. Запертая в стеклянной клетке, где раньше сидела крысобака, мяукала, недовольная своим пленением, маленькая черная кошечка с белой грудкой.

Док волновался, расхаживая по подвалу, но его волнение было скорее оттого, что посланный за врачом Бобби долго не возвращался назад.