Фандом: Гарри Поттер. Фаустово ученичество мисс Грейнджер с иной точки зрения: с точки зрения Снейпа. Все действие этой короткой истории укладывается во временные рамки шестнадцатой главы «Что обещаем мы». С момента заключения договора прошло полтора года.
Добавить в моё избранное
18 мин, 15 сек 16654
Но если она не обдумала все хорошенько, то едва ли в том была его вина, правда же? Когда хоть кто-то по отношению к нему был милосерден — к нему, сыну своего отца, неуклюжему и ершистому, распределенному на тот факультет, который заклеймили (взрослые, без сомнения) как воплощение и средоточие зла? Он понимал, что ему следует быть благодарным за второй шанс, который был ему дан после того, как он доказал, что и сам часть этого зла. И все же Дамблдор был его тюремщиком, поэтому никакой благодарности к директору он не испытывал. (Минерва была другой, правда. Естественно, он избегал ее. Проведи они бок о бок относительно много времени, ей пришлось бы пересмотреть свое явно хорошее мнение о нем.)
В любом случае, он не чувствовал ничего, кроме презрения к каждому, кто был достаточно глуп, чтобы охотно отдать власть в руки другого. Если мисс Грейнджер так слепо верит ближнему, разве не было это еще более весомой причиной научить ее больше никогда так не делать?
И только спустя длительное время ему пришло в голову, что ее доверие было редким даром, а он разбил его вдребезги так уверенно, как будто швырнул склянку из тонкого стекла о твердую каменную кладку стены в подземельях. Когда она поставила свою подпись на том судьбоносном договоре, он с ухмылкой подумал: «Что обещаем мы, ты можешь получить сполна», — и совершенно проигнорировал все параллели между своей и ее бездумными ошибками.
Свою совесть он усмирил верой в то, что ситуация все же совершенно иная: он не хотел пользоваться абсолютной властью над ней, нет. Он просто хотел… иметь эту власть. Небольшая демонстрация, чтобы подчеркнуть, как умеренны были его условия, показать, что он может заставить ее сделать, а потом сдержанность.
Так — отношения, построенные таким образом, что от него не требовалось ничего, чего он не мог или не хотел дать.
«Дурак».
Каждый день с тех самых пор был неизбежным скольжением к этой точке — здесь, в темноте, он смотрел на нее спящую и чувствовал сокрушительный вес желания того, что никак не было связано ни с сексом, ни с силой.
Что, что она сделала с ним?
Но нет, это неверный вопрос. «Что ты сделал с собой?»
Теперь он видел в ней Гермиону Грейнджер, а не объект вожделения. Он совершенно утратил контроль над ситуацией. Он покорялся ее воле и никак не мог привести себя в чувство.
Все попытки подавить… чувства… были еще хуже, чем просто бесполезными. Он убедил себя, что все пойдет на лад, если свести контакт с ней до минимума, ограничиться лишь обучением и сексом, но вместо этого мысли о ней снедали его, и выражение ее глаз, когда он склонял ее к близости, неотступно его преследовало.
То, что он сделал с ней, вовсе не хорошо, он знал это. Он никогда не притворялся добрым. Все было совершенно законно, о чем он напоминал ей много раз, и все, казалось, шло так, как надо. Кроме…
Кроме того, что где-то в глубине души для него стало совсем небезразлично то, что она думает о нем, как относится к нему, и теперь он начинал подвергать сомнению все свои прошлые суждения о человеческих взаимоотношениях, морали и силе.
И о ней.
Она была совсем не такой, как его отец или мать, это ясно. Она защищала сирых и убогих, а не насмехалась над ними. Она не давала в обиду себя, и ему втайне это нравилось. (Не замрут ли его студенты с раскрытыми ртами, если узнают этот маленький секрет своего неприступного профессора зельеварения? Во всяком случае, разинутых ртов будет на порядок больше, чем обычно.)
И со всеми ее спорами и лекциями, и всеми ее «как ты можешь быть таким ублюдком» в течение прошлых полутора лет, она постепенно привыкла к нему, она сама так сказала. К чему она могла бы привыкнуть, если бы он дал ей хотя бы полшанса? Если бы он не организовал бы все так, что у него в руках была сосредоточена вся власть, а у нее, той, которая ненавидит быть бессильной, не было ничего?
О, теперь-то власть у нее есть.
Это его собственная трагедия, в которой виноват только он. Хотелось выть от боли и отчаяния, от этой жестокой иронии. Или — хотелось бы заплакать, если бы ему не вдолбили с самого раннего детства, что Снейпы не плачут.
В любом случае, он не хотел будить ее. Он планировал быть на расстоянии в несколько лестничных пролетов от нее, когда она откроет глаза.
24 декабря 2004
Утро он провел прескверно, выслушивая жалобы тех слизеринцев, которых родители не пожелали видеть дома на рождество, и недовольный ропот учителей, утомленных заместителем директора школы, который настаивал на том, что в школе на время каникул должно остаться хотя бы пять представителей старшего персонала. («Да-да, Северус, это все просто замечательно, но почему именно я должен/должна входить в эту пятерку?») Он чувствовал себя до странности отрешенным и, что совершенно не в его характере, не мог никому посоветовать «проваливать».
В любом случае, он не чувствовал ничего, кроме презрения к каждому, кто был достаточно глуп, чтобы охотно отдать власть в руки другого. Если мисс Грейнджер так слепо верит ближнему, разве не было это еще более весомой причиной научить ее больше никогда так не делать?
И только спустя длительное время ему пришло в голову, что ее доверие было редким даром, а он разбил его вдребезги так уверенно, как будто швырнул склянку из тонкого стекла о твердую каменную кладку стены в подземельях. Когда она поставила свою подпись на том судьбоносном договоре, он с ухмылкой подумал: «Что обещаем мы, ты можешь получить сполна», — и совершенно проигнорировал все параллели между своей и ее бездумными ошибками.
Свою совесть он усмирил верой в то, что ситуация все же совершенно иная: он не хотел пользоваться абсолютной властью над ней, нет. Он просто хотел… иметь эту власть. Небольшая демонстрация, чтобы подчеркнуть, как умеренны были его условия, показать, что он может заставить ее сделать, а потом сдержанность.
Так — отношения, построенные таким образом, что от него не требовалось ничего, чего он не мог или не хотел дать.
«Дурак».
Каждый день с тех самых пор был неизбежным скольжением к этой точке — здесь, в темноте, он смотрел на нее спящую и чувствовал сокрушительный вес желания того, что никак не было связано ни с сексом, ни с силой.
Что, что она сделала с ним?
Но нет, это неверный вопрос. «Что ты сделал с собой?»
Теперь он видел в ней Гермиону Грейнджер, а не объект вожделения. Он совершенно утратил контроль над ситуацией. Он покорялся ее воле и никак не мог привести себя в чувство.
Все попытки подавить… чувства… были еще хуже, чем просто бесполезными. Он убедил себя, что все пойдет на лад, если свести контакт с ней до минимума, ограничиться лишь обучением и сексом, но вместо этого мысли о ней снедали его, и выражение ее глаз, когда он склонял ее к близости, неотступно его преследовало.
То, что он сделал с ней, вовсе не хорошо, он знал это. Он никогда не притворялся добрым. Все было совершенно законно, о чем он напоминал ей много раз, и все, казалось, шло так, как надо. Кроме…
Кроме того, что где-то в глубине души для него стало совсем небезразлично то, что она думает о нем, как относится к нему, и теперь он начинал подвергать сомнению все свои прошлые суждения о человеческих взаимоотношениях, морали и силе.
И о ней.
Она была совсем не такой, как его отец или мать, это ясно. Она защищала сирых и убогих, а не насмехалась над ними. Она не давала в обиду себя, и ему втайне это нравилось. (Не замрут ли его студенты с раскрытыми ртами, если узнают этот маленький секрет своего неприступного профессора зельеварения? Во всяком случае, разинутых ртов будет на порядок больше, чем обычно.)
И со всеми ее спорами и лекциями, и всеми ее «как ты можешь быть таким ублюдком» в течение прошлых полутора лет, она постепенно привыкла к нему, она сама так сказала. К чему она могла бы привыкнуть, если бы он дал ей хотя бы полшанса? Если бы он не организовал бы все так, что у него в руках была сосредоточена вся власть, а у нее, той, которая ненавидит быть бессильной, не было ничего?
О, теперь-то власть у нее есть.
Это его собственная трагедия, в которой виноват только он. Хотелось выть от боли и отчаяния, от этой жестокой иронии. Или — хотелось бы заплакать, если бы ему не вдолбили с самого раннего детства, что Снейпы не плачут.
В любом случае, он не хотел будить ее. Он планировал быть на расстоянии в несколько лестничных пролетов от нее, когда она откроет глаза.
24 декабря 2004
Утро он провел прескверно, выслушивая жалобы тех слизеринцев, которых родители не пожелали видеть дома на рождество, и недовольный ропот учителей, утомленных заместителем директора школы, который настаивал на том, что в школе на время каникул должно остаться хотя бы пять представителей старшего персонала. («Да-да, Северус, это все просто замечательно, но почему именно я должен/должна входить в эту пятерку?») Он чувствовал себя до странности отрешенным и, что совершенно не в его характере, не мог никому посоветовать «проваливать».
Страница 3 из 5
