Собственник

если уж на то пошло, не нужно быть бетанским психоаналитиком, чтобы понять: одного наказания ради император в штаны ему не полез бы. И не разглядывал бы сейчас безо всякого стеснения. Тут очень простой вывод, надо только сложить два и два… но страшно.

Хотя страх-то возбуждению не помеха. При одной мысли о собственноручном интересе Эзара член снова твердеет. «Пора переключаться на холодный душ».

Ровно в эту секунду из-за запотевшего стекла раздается раздраженный окрик:

— Лейтенант, ты там заснул или решил, что одного раза тебе мало?

Хорошая реакция позволяет вздрогнувшему Иллиану не навернуться от неожиданности на скользком расписном фаянсе. Он выскакивает из душа, судорожно ища глазами полотенце. Эзар стоит, привалившись плечом к запотевшей двери и откровенно меряет его взглядом, не исключая и то, с чем холодный душ помочь не успел.

— Что суетишься, словно кур воровал? Халат на крючке. Одевайся и иди за мной.

Банный халат с императорского плеча; догадка крепнет, превращаясь почти в уверенность. Только не надо думать о ней слишком пристально. А то окрепнет не только она. Дважды одну и ту же ошибку ему не простят; один-то раз, и то сомнительно.

В спальне Эзар занимает единственное кресло, а смущенному секретарю кивает на кровать: — Не стой столбом. Садись сюда.

Иллиан предпочел бы стоять навытяжку, хоть в халате это и глупо, но послушно присаживается на краешек. На кровати неудобно: не выпрямишь спину как положено, и все время кажется, что толкни тебя кто-то — не усидишь. Эзар толкать не собирается, но взгляд его ощутимо давит.

— Живой, — хмыкает император. — Я тебя не слишком? — Вопрос риторический и не ждет даже уставного «Никак нет, сэр». — Надеюсь, теперь у тебя мозги на место встали. Вот и поговорим.

Если «поговорим», а не пинком за дверь, и если в самой глубине императорских покоев, в наиболее защищенном, личном, месте, это даже не кабинет, куда допускаются министры с докладами… Разговор предполагается жестоко откровенный. Уставным рвением не отделаешься и не спасешься.

— Что произошло у Зерга? Рассказывай. Правду, — требует Эзар и добавляет, поморщась: — Я не стану тебя за нее наказывать, Иллиан.

— Но вы же можете… — Иллиан растерянно касается щепотью виска. У императора есть уникально простой способ узнать все, достоверно и в деталях.

— Нет. — Эзар качает головой. — Я хочу услышать это от тебя. Не от железки. Если тебе стыдно, значит, есть за что. Надеюсь, стыда тебе хватит, чтобы впредь понять, как не должно себя вести. Приступай.

Несмотря на весь стыд, преступить прямой приказ у Иллиана даже искушения не возникает. Он медлит не поэтому. Как аналитик, он привык делать сводки по заседаниям генштаба, но как в том же стиле описать увеселения борделя? Какие подробности проговорить, а о каких умолчать по очевидности, и при этом не посметь вставить ни слова самооправдания, составляя доклад в стиле «сам себя высек»?

Сначала он излагает сжато. Приглашение, пьянка, шлюхи, салонные игры, безобидный треп, в котором он наивно не усмотрел особого к себе интереса… Он знает, что дальше будет сложнее. Но пройти через это придется.

— … Ближе к вечеру гостям было предложено разойтись, мне же прямым текстом приказали остаться. По форме это был приказ, — поправляется он, — однако, поскольку кронпринц не входит в мою командную цепочку, я расценил это как предложение. Оставшись со мной наедине, Форратьер и принц попытались склонить меня к интимным отношениям, э, вербальным образом. Когда это не возымело результата, они перешли к невербальным методам убеждения…

— А вот с этого места поподробнее, — следует приказ.

— Я расплескал вино, — объясняет лейтенант прямым текстом. — На принца. Это стало для Зерга поводом обвинить меня в оскорблении и нападении на его особу, и… Форратьер приставил мне к голове ствол и надел наручники. — Иллиан сглатывает и договаривает честно. — Наверное, это свидетельствует о том, что я профнепригоден, сэр, раз не отследил перемещений Форратьера и позволил ему зайти мне за спину с оружием.

— Возможно, — соглашается Эзар хладнокровно. — Хорошо подготовленный СБшник не должен позволять загонять себя в ловушку. Но пока это не объясняет состояния, в каком ты ко мне явился, если, конечно тебя не возбуждает до крайности все, что напоминает о работе.

Вообще-то мысли о работе вызывают лишь еканье под ложечкой, потому что при таких выводах с нею придется распрощаться. Если Эзар не решит иное. Но чтобы он решил, сперва необходимо рассказать. Все, честно, до последней неприглядной подробности.

— Когда я был обездвижен, Форратьер и Зерг принялись совершать со мной развратные действия, — чопорно формулирует Иллиан, чьи уши уже горят.

— Чего-чего?

— Раздели и принялись лапать, сэр. И прижиматься, — чуть ли не на уличном жаргоне поясняет Саймон, стойко краснея до лопаток.