Собственник

— он слышит свой голос, словно со стороны, — обращайтесь, как того устройство требует.

— Буду, — подтверждает Эзар серьезно. — А ты хоть сейчас зови меня по имени.

Саймон и называет. Сначала шепотом, потом, осмелев и послав к чертовой матери порядок мироустройства, — вслух. Здесь нет порядка: простыня сбилась, одеяло уползло на пол, унося в своих складках крышечку от массажного масла, — но все-таки, если найти время подумать, порядок есть. Настоящий, искренний. Когда все — как должно быть, и правильно. Эзару виднее, когда он властно притягивает его к себе, к краю кровати, укладывает, как удобно ему — но Саймону не до возражений или стеснений — бесцеремонно подхватывает под колени, раздвигает ягодицы. Саймон только губу закусывает и мотает головой — терпеть такое он не подписывался, а любовник и сюзерен все медлит, будто оттягивает момент, давая себе время полюбоваться и все-таки вогнав в краску.

А потом Саймон просто стискивает во взмокших кулаках простыни, шипит сквозь зубы и пытается восстановить дыхание, повинуясь негромкому «Дыши ровно, кому сказал!»; ему больно, но Эзар неумолим, и гнет его, и продолжает, не снисходя до жалости: «Потерпи, Саймон» — и Саймон терпит, повинуясь толчкам и движениям ладони, и, наконец, Эзар подстраивает его под себя, под свой жесткий, неспешный ритм, и тут Саймону кажется, что он больше не вытерпит, но уже не от того, что больно — а что слишком хорошо.

Лицо Эзара: хищное, резкое, разглаженное удовольствием — будто молодеет, и слова, которые он без всякого стеснения выговаривает шалеющему Саймону, тоже пришли из далеких времен его казарменной юности. «Ты — мой, полностью, и в койке я буду лепить тебя под себя», если перевести это на более-менее цензурный язык.

Наконец, взаимный накал страстей доходит до закономерной кульминации и спадает, а одеяло под аккомпанемент ленивого ворчания возвращается на кровать. Саймон вытягивается на разворошенной постели, ощущая себя успокоившимся, промятым до каждой жилочки и счастливо вымотанным. Он видит, что Эзар тоже старается отдышаться, не слишком это показывая. Крепок, но уж не мальчик и выложился как следует.

— Ну как? — Эзар задает свой вопрос лепному потолку, лежа рядом с Саймоном и ероша стриженый ежик лейтенантских волос. Поворачивает голову: — Вот что… если не захочешь больше — дашь мне понять, я уступлю.

— А если захочу еще — тоже уступите? — хмыкает Саймон. «Вы» возвращается в речь моментально и автоматически, а вот недопустимое в разговоре с монаршей особой чувство юмора пока бродит на кончике языка. И, пользуясь остатками еще не сгоревшей дерзости, он ловит ладонь Эзара и подносит… намеревался к губам, но смущается и трется щекой.

Эзар неспешно отнимает ладонь и демонстративно зевает, прикрываясь тыльной стороной.

— Я пожилой человек. Знаешь что, парень, записывайся-ка ты на прием заранее…

Саймон облегченно смеется.

— Что, прямо у секретаря и записываться?

— Уже внес в расписание? А ну забудь! — притворно цыкает Эзар и подгребает его поближе, укладывая секретаря дурной всезапоминающей головой себе на плечо. Плечо костистое, но Саймон доволен. — Трудоголик несчастный.

— Вам же такой и был нужен, — удивляется Саймон, слегка пожимая плечами, чтобы не потревожить обнимающую руку. Переход на рабочие темы успокаивает, навевая дремоту, словно хорошо обмятая знакомая подушка.

— Нужен, нужен, — подтверждает Эзар ворчливо. — Такой, чтобы и мозги, и тело. Знаешь, Саймон, а ведь ты был прав насчет моей ошибки. Не стоило ломиться силой там, где нужно было выслушать. Так что извини за первый раз. Что не как во второй.

Императоры не извиняются, это нонсенс. Мужчины, за интерес определенного свойства — тем более, это глупость. Иллиан чувствует скорее смущение, чем благодарность.

— Забыто, сэр, — быстро говорит он. — Списано в архив без возможности восстановления.

— Да ладно, — пожимает плечами Эзар, — можешь иногда просматривать, если захочется. Полезно будет.

Собственическая императорская ревность, желание и гнев в одном флаконе — не то, что можно забыть, хоть с чипом в голове, хоть без. Ошеломляющее воспоминание маячит на краю сознания, даже когда Саймон проваливается в сон.

Будильник чипа вздергивает его в стандартные семь пятнадцать. Под одеялом тепло. Разморенно. Но вставать надо. Своим офицерам охраны Эзар поблажек не делает, без исключений. Спать с ним — это одно, а ходить из-за этого в балованных любимчиках — совсем другое, и не слишком достойное.

Он спихивает с головы подушку, крепко зажмуривается и открывает глаза. Между шторами синяя полоска, еще не рассвело окончательно. В постели размером с плац-парад он один. За неплотно прикрытой дверью виднется свет, из кабинета доносятся вполне бодрые голоса.

— … кстати — зачем вам понадобилась та папка про Юрия?

Хорошо узнаваемое ворчание капитана Негри.