Фандом: Гарри Поттер. Несколько вечеров перед Рождеством из жизни Северуса Снейпа. Таких, которые могли быть или не быть.
Добавить в моё избранное
16 мин, 0 сек 9467
Потому что шарф, давно заношенный до неприличия, был едва ли не единственной оставшейся вещью от матери, которую Снейп действительно любил, за которую поблагодарил тогда искренне, и приложил край к впалой щеке с высокой скулой, и ответил, что к её глазам тоже очень идёт.
Из воспоминаний вырвал хлопок двери купе, проводница визгливо сообщила, что подъезжают к Лондону. У Снейпа не было денег, зато остались с детства навыки карманника и немного беспалочковой магии. На пару тупых магглов хватит.
— Билет до Коукворта, пожалуйста.
От станции он потащился пешком, в кармане позвякивали оставшиеся монетки, но лучше купить еды, а уж ноги морозить не впервой, Бодроперцевое никто не отменял. Снейп покрепче намотал шарф, спрятал руки в карманы школьной мантии, тонкой не по погоде, потому что на зимнюю денег как всегда не хватило.
Просёлочная дорога была старой и пустынной, по ней не ходили, да и не ездили, пожалуй, с тех самых пор, как отстроили новую магистраль. За отсутствие людей Северусу дорожка, заброшенная, поросшая бурьяном, а в зиму засыпанная снегом по икры, и приглянулась. Он настолько привык к безлюдности, что давно считал дорогу своей и едва не грохнулся в снег, увидев у обочины на расчищенном пятачке согбенную старуху, уродливую как старый боггарт. От неожиданности столкновения не сразу заметил плетёную корзину с охапкой роз, кроваво-красных и белых, слегка припорошенных снегом.
— Чевой-та пялишься? — прошамкала старуха беззубым ртом, согнулась над корзиной и бережно смахнула снежинки с крупных лепестков.
И откуда она взялась со своими розами вместе под самое Рождество?! Кажется, он всё же высказал удивление вслух, поскольку цветочница выпрямилась, выпятила грудь, замотанную в шерстяную шаль, перехватила обтрепавшиеся края.
— А оттуда же, откуда и палка, что из твоего рукава торчит, — выдала она запальчиво, скособочилась и поправила розу, которая грозила вот-вот выпасть из корзины на снег, — так чего, сынок, брать-то будешь?
Сынок. Снейп отвлечённо отметил, что, весьма вероятно, в последний раз в своей жизни слышит такое обращение к себе. На последние деньги он взял две. По одной каждого цвета. Старуха скривилась, причмокнула губами, но после некоторых сомнений всё же приняла горстку маггловских монет.
— Две-то покойникам только, — напомнила она в спину удаляющемуся покупателю.
— В самый раз, — крикнул тот на ходу, не оборачиваясь, укрыл упругие гладкие лепестки краем шарфа и прибавил шагу.
Отец, на удивление трезвый, в приличном тёмно-синем костюме, обнаружился дома, наверное, перед единственным уцелевшим зеркалом, замызганным, в тяжёлой раме с давно облетевшей позолотой. И он всецело был поглощён попытками повязать галстук, когда Северус без стука вошёл в дом. Внутри было немногим теплее, чем на улице, в мойке высилась гора посуды, с окна исчезли занавески, которые болтались ещё прошлым летом.
— А, приехал-таки…
Снейп-младший смолчал, прошёл мимо отца в гостиную, в центре которой на трёх колченогих табуретах располагался наспех сколоченный сосновый гроб. Ни лака, ни краски, ни ручек, ни обивки внутри, половину его покрывала льняная простыня, брошенная, видимо, вместо савана. Северус, сглотнув подкативший ком, перевёл взгляд выше, на бледное отрешённое лицо. Смерть странным образом была Эйлин к лицу. В последнем своём пристанище она более всего походила на ту, кем и была в действительности, — на ведьму. Спокойную, властную, могущественную ведьму из древнего рода.
Северус едва успел вложить купленные розы в ледяные, сложенные на груди руки, как его оттеснили от матери какие-то поддатые мужики. Гроб подхватили, потащили наружу, впереди гордо вышагивал отец, символически придерживавший гроб у изголовья. Сын скривился, подцепил с вешалки первое попавшееся пальто и рванул следом.
Он не запомнил ни дороги, ни пьяных разговоров, ни скомканной речи священника, после которой плоская деревянная крышка навсегда скрыла лицо матери. Последним, что Северус успел разглядеть и запомнить, были застарелые синяки под накрахмаленными рукавами и свежие, залившиеся смесью желтизны с фиолетовым следы на шее, под чёрным кружевом ворота платья.
Стук, с которым один за другим вбивались гвозди в крышку, будто отдавался в черепе, отстукивал с тем же мерным ритмом по стенкам.
— Ну, Тоби, айда с нами в бар али с пацаном потолкуешь? — нарушил степенную кладбищенскую тишь сиплый голос. — Твой-то вымахал, работать давно пора.
— Да-а, надо бы, — кивнул Тобиас, дёрнул уголком губ и сунул покрасневшие руки в карманы штанов, — а то весь в мать, бездельник и слюнтяй.
— Скотина! Это ты! — сорвался всё же Северус, сграбастал отвороты отцовского пиджака, благо ростом они почти сравнялись за последний год, рванул что было мочи и выкрикнул в невозмутимое лицо: — Ты виноват! Ты её убил, урод!
После вспышки истерики повисла звенящая тишина.
Из воспоминаний вырвал хлопок двери купе, проводница визгливо сообщила, что подъезжают к Лондону. У Снейпа не было денег, зато остались с детства навыки карманника и немного беспалочковой магии. На пару тупых магглов хватит.
— Билет до Коукворта, пожалуйста.
От станции он потащился пешком, в кармане позвякивали оставшиеся монетки, но лучше купить еды, а уж ноги морозить не впервой, Бодроперцевое никто не отменял. Снейп покрепче намотал шарф, спрятал руки в карманы школьной мантии, тонкой не по погоде, потому что на зимнюю денег как всегда не хватило.
Просёлочная дорога была старой и пустынной, по ней не ходили, да и не ездили, пожалуй, с тех самых пор, как отстроили новую магистраль. За отсутствие людей Северусу дорожка, заброшенная, поросшая бурьяном, а в зиму засыпанная снегом по икры, и приглянулась. Он настолько привык к безлюдности, что давно считал дорогу своей и едва не грохнулся в снег, увидев у обочины на расчищенном пятачке согбенную старуху, уродливую как старый боггарт. От неожиданности столкновения не сразу заметил плетёную корзину с охапкой роз, кроваво-красных и белых, слегка припорошенных снегом.
— Чевой-та пялишься? — прошамкала старуха беззубым ртом, согнулась над корзиной и бережно смахнула снежинки с крупных лепестков.
И откуда она взялась со своими розами вместе под самое Рождество?! Кажется, он всё же высказал удивление вслух, поскольку цветочница выпрямилась, выпятила грудь, замотанную в шерстяную шаль, перехватила обтрепавшиеся края.
— А оттуда же, откуда и палка, что из твоего рукава торчит, — выдала она запальчиво, скособочилась и поправила розу, которая грозила вот-вот выпасть из корзины на снег, — так чего, сынок, брать-то будешь?
Сынок. Снейп отвлечённо отметил, что, весьма вероятно, в последний раз в своей жизни слышит такое обращение к себе. На последние деньги он взял две. По одной каждого цвета. Старуха скривилась, причмокнула губами, но после некоторых сомнений всё же приняла горстку маггловских монет.
— Две-то покойникам только, — напомнила она в спину удаляющемуся покупателю.
— В самый раз, — крикнул тот на ходу, не оборачиваясь, укрыл упругие гладкие лепестки краем шарфа и прибавил шагу.
Отец, на удивление трезвый, в приличном тёмно-синем костюме, обнаружился дома, наверное, перед единственным уцелевшим зеркалом, замызганным, в тяжёлой раме с давно облетевшей позолотой. И он всецело был поглощён попытками повязать галстук, когда Северус без стука вошёл в дом. Внутри было немногим теплее, чем на улице, в мойке высилась гора посуды, с окна исчезли занавески, которые болтались ещё прошлым летом.
— А, приехал-таки…
Снейп-младший смолчал, прошёл мимо отца в гостиную, в центре которой на трёх колченогих табуретах располагался наспех сколоченный сосновый гроб. Ни лака, ни краски, ни ручек, ни обивки внутри, половину его покрывала льняная простыня, брошенная, видимо, вместо савана. Северус, сглотнув подкативший ком, перевёл взгляд выше, на бледное отрешённое лицо. Смерть странным образом была Эйлин к лицу. В последнем своём пристанище она более всего походила на ту, кем и была в действительности, — на ведьму. Спокойную, властную, могущественную ведьму из древнего рода.
Северус едва успел вложить купленные розы в ледяные, сложенные на груди руки, как его оттеснили от матери какие-то поддатые мужики. Гроб подхватили, потащили наружу, впереди гордо вышагивал отец, символически придерживавший гроб у изголовья. Сын скривился, подцепил с вешалки первое попавшееся пальто и рванул следом.
Он не запомнил ни дороги, ни пьяных разговоров, ни скомканной речи священника, после которой плоская деревянная крышка навсегда скрыла лицо матери. Последним, что Северус успел разглядеть и запомнить, были застарелые синяки под накрахмаленными рукавами и свежие, залившиеся смесью желтизны с фиолетовым следы на шее, под чёрным кружевом ворота платья.
Стук, с которым один за другим вбивались гвозди в крышку, будто отдавался в черепе, отстукивал с тем же мерным ритмом по стенкам.
— Ну, Тоби, айда с нами в бар али с пацаном потолкуешь? — нарушил степенную кладбищенскую тишь сиплый голос. — Твой-то вымахал, работать давно пора.
— Да-а, надо бы, — кивнул Тобиас, дёрнул уголком губ и сунул покрасневшие руки в карманы штанов, — а то весь в мать, бездельник и слюнтяй.
— Скотина! Это ты! — сорвался всё же Северус, сграбастал отвороты отцовского пиджака, благо ростом они почти сравнялись за последний год, рванул что было мочи и выкрикнул в невозмутимое лицо: — Ты виноват! Ты её убил, урод!
После вспышки истерики повисла звенящая тишина.
Страница 2 из 5
