Фандом: Гарри Поттер. Несколько вечеров перед Рождеством из жизни Северуса Снейпа. Таких, которые могли быть или не быть.
Добавить в моё избранное
16 мин, 0 сек 9468
Малознакомые мужики, переглянувшись, побрели к выходу, священник покосился на пару угрюмых гробокопателей и кивнул им, после чего все трое тактично отошли шагов на десять. Отец терпеливо молчал, сверлил нечитаемым взглядом, потом, когда они остались наедине, методично отцепил костлявые длиннопалые ручонки, толчком в грудь сбил с ног и резко двинул ботинком в лицо, прямо по носу. На свежий, едва выпавший снег брызнула веером алых капель кровь.
— А теперь заткнись и не позорь меня, ведьминское отродье, — Тобиас навис над ним, оттопырил карманы, качнулся с пятки на носок и осведомился глумливо: — Что, заколдуешь меня теперь, а, грозный маг?
Несколько томительно долгих мгновений Северус загнанно дышал, стискивал кулаки, красная пелена будто застила сознание. Бессильная ярость требовала выхода, подгоняла выхватить палочку и запустить Авадой прямо в ненавистную рожу. Голос разума, подозрительно напоминающий о Дамблдоре, грозил исключением из школы и Азкабаном за Непростительное. В итоге второй победил.
Отец хмыкнул, развернулся на пятках и зашагал прочь. Сын остался на коленях в снегу у гроба. Кровь из разбитого носа мерно падала на снег у разверстой могилы матери.
— Прости, я был так слаб, я не защитил тебя, бросил с ним наедине. Прости… — шептал Снейп безучастной Эйлин, не поднимая головы, — я никогда больше не буду слабым. Никогда!
1977 год, канун Рождества
Площадка перед входом скупо освещалась парой факелов, Полная Дама с портрета отчаянно зевала и ворчала себе под нос, что дисциплина в Хогвартсе стала просто отвратительной, что время позднее и вообще студентам других факультетов делать здесь нечего. Снейп не обращал ни малейшего внимания, теребил рукава и вышагивал из стороны в сторону перед портретом. В мыслях проносились сотни и тысячи фраз, но ни одна не подходила. Наконец портрет с приглушённым скрипом отъехал. Лили стояла в открывшемся проёме, такая красивая, что все слова и заготовки разом вылетели из головы.
— Ты хотел что-то сказать, — сухо напомнила она, переступила босыми ногами.
Халат в гриффиндорских цветах, который она придерживала скрещенными на груди руками, доставал только до коленок. Северус невольно залюбовался стройными ножками, подумал мимолётно, что ей должно быть холодно стоять босиком на камнях, что так и простудиться недолго, и тут же одёрнул себя: заботы от него Лили уж точно не примет.
— Да, — нервно кивнул он, отёр вмиг взмокшие ладони о мантию, шагнул ближе и заговорил: — Я хотел извиниться. То есть прости, пожалуйста, я вовсе не имел в виду и не думал…
— Связываться с Мальсибером и его дружками? Издеваться над магглорождёнными? Обзывать меня… — она осеклась, протяжно вздохнула и без прежней резкости, нарочито спокойно произнесла: — Объясни, пожалуйста, что ты не имел в виду и не думал.
— Я дурак, — Северус подался ближе, попытался взять подругу за руку, коснуться хотя бы кончиков волос, и она поспешно шагнула назад, в освещённый проём гриффиндорской башни, — идиот, последний придурок. Я бы никогда… я больше никогда! Прости меня.
— Что — никогда? Никогда не вступишь в эту тёмную секту? Больше никогда не станешь насмехаться над магглорождёнными или магглами, как делал уже не первый год? Перестанешь интересоваться тёмной магией и таскать книги из Запретной секции? Ты не дурак, Сев, — с горечью и ледяным, усталым спокойствием парировала Эванс, прислонилась виском к каменной стене проёма, глянула из-под ресниц, — это я дура. Не замечала, не хотела ничего видеть и слышать, цеплялась за детские воспоминания и наивные фантазии. Наверное, оно и к лучшему, что ты тогда сказал. Открыл мне глаза на то, кто ты такой. Кто мы.
— Нет. Нет, Лили! Всё не так!
— Разве? — она улыбнулась легко, открыто, совсем как раньше, до их нелепой размолвки, заправила волосы за ухо, по привычке протянула руку к нему, чтобы убрать смоляные пряди с глаз. Оборвала движение на середине, перехватила левую руку за запястье. — Не надо, Сев. Тебе нравится с ними, нравятся их идеи и тёмная магия, у тебя глаза горят, когда рассказываешь об этом… Лорде. Как знать, возможно, там твоё место? В твоей новой компании нет места только для одного — для меня. Грязнокровки.
Снейп застыл, подавился возражениями на вздохе, больным, измученным взглядом побитой собаки скользил по печальной, усталой девушке напротив. Он знал каждую линию, каждую чёрточку в ней и не узнавал теперь, как будто вдруг раскрылись глаза. Они не были больше детьми, давно не были.
Но ведь… ведь не могло всё исчезнуть без следа? Просто раствориться? Стереться в пыль под грузом тех, какими они стали теперь, взрослыми, грустными и одинокими. Должны были остаться где-то те дети, что клялись много лет назад на поле у оврага всегда быть вместе.
— Лилс, помнишь?
Он вытянул руку раскрытой ладонью вверх, на ней, между линиями любви и жизни, закружился бледно-зелёный стебелёк, посветлел и вскоре раскрылся на ладони четырьмя белыми лепестками.
— А теперь заткнись и не позорь меня, ведьминское отродье, — Тобиас навис над ним, оттопырил карманы, качнулся с пятки на носок и осведомился глумливо: — Что, заколдуешь меня теперь, а, грозный маг?
Несколько томительно долгих мгновений Северус загнанно дышал, стискивал кулаки, красная пелена будто застила сознание. Бессильная ярость требовала выхода, подгоняла выхватить палочку и запустить Авадой прямо в ненавистную рожу. Голос разума, подозрительно напоминающий о Дамблдоре, грозил исключением из школы и Азкабаном за Непростительное. В итоге второй победил.
Отец хмыкнул, развернулся на пятках и зашагал прочь. Сын остался на коленях в снегу у гроба. Кровь из разбитого носа мерно падала на снег у разверстой могилы матери.
— Прости, я был так слаб, я не защитил тебя, бросил с ним наедине. Прости… — шептал Снейп безучастной Эйлин, не поднимая головы, — я никогда больше не буду слабым. Никогда!
1977 год, канун Рождества
Площадка перед входом скупо освещалась парой факелов, Полная Дама с портрета отчаянно зевала и ворчала себе под нос, что дисциплина в Хогвартсе стала просто отвратительной, что время позднее и вообще студентам других факультетов делать здесь нечего. Снейп не обращал ни малейшего внимания, теребил рукава и вышагивал из стороны в сторону перед портретом. В мыслях проносились сотни и тысячи фраз, но ни одна не подходила. Наконец портрет с приглушённым скрипом отъехал. Лили стояла в открывшемся проёме, такая красивая, что все слова и заготовки разом вылетели из головы.
— Ты хотел что-то сказать, — сухо напомнила она, переступила босыми ногами.
Халат в гриффиндорских цветах, который она придерживала скрещенными на груди руками, доставал только до коленок. Северус невольно залюбовался стройными ножками, подумал мимолётно, что ей должно быть холодно стоять босиком на камнях, что так и простудиться недолго, и тут же одёрнул себя: заботы от него Лили уж точно не примет.
— Да, — нервно кивнул он, отёр вмиг взмокшие ладони о мантию, шагнул ближе и заговорил: — Я хотел извиниться. То есть прости, пожалуйста, я вовсе не имел в виду и не думал…
— Связываться с Мальсибером и его дружками? Издеваться над магглорождёнными? Обзывать меня… — она осеклась, протяжно вздохнула и без прежней резкости, нарочито спокойно произнесла: — Объясни, пожалуйста, что ты не имел в виду и не думал.
— Я дурак, — Северус подался ближе, попытался взять подругу за руку, коснуться хотя бы кончиков волос, и она поспешно шагнула назад, в освещённый проём гриффиндорской башни, — идиот, последний придурок. Я бы никогда… я больше никогда! Прости меня.
— Что — никогда? Никогда не вступишь в эту тёмную секту? Больше никогда не станешь насмехаться над магглорождёнными или магглами, как делал уже не первый год? Перестанешь интересоваться тёмной магией и таскать книги из Запретной секции? Ты не дурак, Сев, — с горечью и ледяным, усталым спокойствием парировала Эванс, прислонилась виском к каменной стене проёма, глянула из-под ресниц, — это я дура. Не замечала, не хотела ничего видеть и слышать, цеплялась за детские воспоминания и наивные фантазии. Наверное, оно и к лучшему, что ты тогда сказал. Открыл мне глаза на то, кто ты такой. Кто мы.
— Нет. Нет, Лили! Всё не так!
— Разве? — она улыбнулась легко, открыто, совсем как раньше, до их нелепой размолвки, заправила волосы за ухо, по привычке протянула руку к нему, чтобы убрать смоляные пряди с глаз. Оборвала движение на середине, перехватила левую руку за запястье. — Не надо, Сев. Тебе нравится с ними, нравятся их идеи и тёмная магия, у тебя глаза горят, когда рассказываешь об этом… Лорде. Как знать, возможно, там твоё место? В твоей новой компании нет места только для одного — для меня. Грязнокровки.
Снейп застыл, подавился возражениями на вздохе, больным, измученным взглядом побитой собаки скользил по печальной, усталой девушке напротив. Он знал каждую линию, каждую чёрточку в ней и не узнавал теперь, как будто вдруг раскрылись глаза. Они не были больше детьми, давно не были.
Но ведь… ведь не могло всё исчезнуть без следа? Просто раствориться? Стереться в пыль под грузом тех, какими они стали теперь, взрослыми, грустными и одинокими. Должны были остаться где-то те дети, что клялись много лет назад на поле у оврага всегда быть вместе.
— Лилс, помнишь?
Он вытянул руку раскрытой ладонью вверх, на ней, между линиями любви и жизни, закружился бледно-зелёный стебелёк, посветлел и вскоре раскрылся на ладони четырьмя белыми лепестками.
Страница 3 из 5
