Фандом: Гарри Поттер. Несколько вечеров перед Рождеством из жизни Северуса Снейпа. Таких, которые могли быть или не быть.
Добавить в моё избранное
16 мин, 0 сек 9469
По веснушчатой щеке скользнула непрошеная слезинка. И тут же Эванс дёрнулась, оттолкнула его руку так, что волшебный цветок осыпался белым пеплом сквозь пальцы, сбежала в гостиную родного факультета.
С глухим ударом встал на место портрет. Северус дёрнул губой, кивнул сам себе, отвернулся, ссутулился и пошёл прочь. Ничего. Это ничего, они помирятся, ведь иначе и быть не может. Ничего, просто ещё одно тоскливое Рождество в одиночестве.
1980 год, канун Рождества
Ночь стояла ветреная, безлунная. Шквальный ветер гнул и ломал голые тёмные ветки редких деревьев на холме. Снейп стоял на коленях, свесив голову, ветер трепал тяжёлые смоляные волосы. Дамблдор возвышался над ним, взирал сверху вниз с нескрываемым презрением, мантия, раздуваемая ветром, хлестала по чуть расставленным ногам.
— А что я получу взамен, Северус?
— Взамен?
Ветер завыл, разнёс бесстрастные слова по холму, к голым, бессильно бьющимся ветвям. Снейп не поверил собственным ушам, подумал, что завывания ветра сыграли с ним дурную шутку, вскинул больной взгляд слезящихся от ветра и недосыпа глаз на всесильного чародея, на живую легенду, защитника всех и вся… Презрение и сухие, изломанные в жуткой гримасе черты не оставили места сомнениям.
— Всё что угодно, — прохрипел он сорванным, охрипшим голосом, вновь уставился на промёрзшую голую землю под собой. И в ней, в заиндевевшей бесплодной почве, больше было добра и участия, чем в светлейшем из магов столетия.
— Вы дадите мне Обет, Северус? Поклянётесь в том, что так легко пообещали? — отрывистый кивок, и Альбус вцепился в безвольную ладонь, дёрнул на себя, не поднимая с колен. Вокруг их переплётенных рук зазмеились нити магии. Твёрдый, властный голос гремел над холмом, перекрывая свист ветра: — Обещаешь ли ты, Северус Снейп, исполнить любой мой приказ, просьбу либо же иную волю, высказанную…
Снейп не вслушивался, безразличный к условиям, который с цепкостью базарной торговки выбивал себе директор, безотчётно повторял: «Обещаю» и вглядывался в безлунное, непроглядно чёрное небо, будто и звёзды в ту ночь затерялись, не нашли дороги на небосклон.
Сознание затопила волна облегчения: плевать, какой ценой, главное, что Лили останется жива. Плевать, пусть никогда не достанется ему, пусть живёт счастливо с ненавистным Поттером, воспитывает сына от него и думать забудет о бывшем приятеле, слабаке и жалком неудачнике. Пусть Дамблдор клеймит его позорными словами, презирает и пользует хоть всю оставшуюся жизнь в угоду своим планам и неведомым приказам. Снейп готов был сделаться хоть мальчиком на побегушках, хоть собачонкой на привязи, лишь бы Лили осталась жива.
Последнее твёрдое «Обещаю» сорвалось с пересохших, обветренных губ, погасли, сверкнув напоследок, связующие волшебные нити. Дамблдор с кивком аппарировал с холма.
Северус рассеянно пялился на опустевшее место, пока не повалился набок, точно подкошенный, слепо нашарил отброшенную ранее палочку, вывел плавную дугу в морозном воздухе. По голой потрескавшейся земле вокруг него соткались словно из воздуха тонкие белёсые стебельки, пробились белые бутончики. Один за другим раскрывались из них неказистые четырёхлистные цветы, которые, казалось, светились в ночной тьме, как будто звёзды, не найдя пути на небо, упали неровным кругом подле Снейпа.
Он перевернулся на спину, раскинул руки, задевая нежные, трепещущие на ветру лепестки. Запоздало мелькнуло осознание, что Дамблдор ровным счётом ничего не пообещал. Как и Лорд незадолго до него. Оба были глухи к его мольбам. Оба смолчали, не ответив на терзавший его вопрос.
Снейп уже знал ответ. Там, на пустынной, холодной вершине холма, он точно знал, что случится. Поэтому глухо завыл в темноту, рванул до локтя рукав, оголяя ненавистное клеймо, и правой рукой, отшвырнув палочку, разодрал его до крови. Бесполезно, конечно, ему ли не знать. Всё вдруг стало кристально ясно, с пугающей отчётливостью, которой позавидовали бы и пророки со всеми своими шарами, чаинками и картами.
Судьба, злодейка без души и совести, вновь отнимет у него любимого человека. Самого дорогого человека. Не оставит и права быть рядом в последние минуты. За слабость, за трусость, за неверный выбор и бессилие, с которым останется жить, наблюдать за чужими смертями. Даром что обещал не быть больше трусом и слабаком.
Ни на кровь, ни на цветы у него давно нет прав. Ничего не осталось. Кажется, его прогнившая, трусливая душонка растекается по чистым белоснежным лепесткам наколдованных цветов.
1997 год, канун Рождества
В канделябре, примостившемся на массивном столе между вредноскопом и стопкой раскрытых книг, наваленных друг на дружку, оплывали воском неволшебные свечи. Шкаф с Омутом памяти стоял нараспашку, над каменным ободком чаши клубились серебристые мерцающие нити воспоминаний.
С глухим ударом встал на место портрет. Северус дёрнул губой, кивнул сам себе, отвернулся, ссутулился и пошёл прочь. Ничего. Это ничего, они помирятся, ведь иначе и быть не может. Ничего, просто ещё одно тоскливое Рождество в одиночестве.
1980 год, канун Рождества
Ночь стояла ветреная, безлунная. Шквальный ветер гнул и ломал голые тёмные ветки редких деревьев на холме. Снейп стоял на коленях, свесив голову, ветер трепал тяжёлые смоляные волосы. Дамблдор возвышался над ним, взирал сверху вниз с нескрываемым презрением, мантия, раздуваемая ветром, хлестала по чуть расставленным ногам.
— А что я получу взамен, Северус?
— Взамен?
Ветер завыл, разнёс бесстрастные слова по холму, к голым, бессильно бьющимся ветвям. Снейп не поверил собственным ушам, подумал, что завывания ветра сыграли с ним дурную шутку, вскинул больной взгляд слезящихся от ветра и недосыпа глаз на всесильного чародея, на живую легенду, защитника всех и вся… Презрение и сухие, изломанные в жуткой гримасе черты не оставили места сомнениям.
— Всё что угодно, — прохрипел он сорванным, охрипшим голосом, вновь уставился на промёрзшую голую землю под собой. И в ней, в заиндевевшей бесплодной почве, больше было добра и участия, чем в светлейшем из магов столетия.
— Вы дадите мне Обет, Северус? Поклянётесь в том, что так легко пообещали? — отрывистый кивок, и Альбус вцепился в безвольную ладонь, дёрнул на себя, не поднимая с колен. Вокруг их переплётенных рук зазмеились нити магии. Твёрдый, властный голос гремел над холмом, перекрывая свист ветра: — Обещаешь ли ты, Северус Снейп, исполнить любой мой приказ, просьбу либо же иную волю, высказанную…
Снейп не вслушивался, безразличный к условиям, который с цепкостью базарной торговки выбивал себе директор, безотчётно повторял: «Обещаю» и вглядывался в безлунное, непроглядно чёрное небо, будто и звёзды в ту ночь затерялись, не нашли дороги на небосклон.
Сознание затопила волна облегчения: плевать, какой ценой, главное, что Лили останется жива. Плевать, пусть никогда не достанется ему, пусть живёт счастливо с ненавистным Поттером, воспитывает сына от него и думать забудет о бывшем приятеле, слабаке и жалком неудачнике. Пусть Дамблдор клеймит его позорными словами, презирает и пользует хоть всю оставшуюся жизнь в угоду своим планам и неведомым приказам. Снейп готов был сделаться хоть мальчиком на побегушках, хоть собачонкой на привязи, лишь бы Лили осталась жива.
Последнее твёрдое «Обещаю» сорвалось с пересохших, обветренных губ, погасли, сверкнув напоследок, связующие волшебные нити. Дамблдор с кивком аппарировал с холма.
Северус рассеянно пялился на опустевшее место, пока не повалился набок, точно подкошенный, слепо нашарил отброшенную ранее палочку, вывел плавную дугу в морозном воздухе. По голой потрескавшейся земле вокруг него соткались словно из воздуха тонкие белёсые стебельки, пробились белые бутончики. Один за другим раскрывались из них неказистые четырёхлистные цветы, которые, казалось, светились в ночной тьме, как будто звёзды, не найдя пути на небо, упали неровным кругом подле Снейпа.
Он перевернулся на спину, раскинул руки, задевая нежные, трепещущие на ветру лепестки. Запоздало мелькнуло осознание, что Дамблдор ровным счётом ничего не пообещал. Как и Лорд незадолго до него. Оба были глухи к его мольбам. Оба смолчали, не ответив на терзавший его вопрос.
Снейп уже знал ответ. Там, на пустынной, холодной вершине холма, он точно знал, что случится. Поэтому глухо завыл в темноту, рванул до локтя рукав, оголяя ненавистное клеймо, и правой рукой, отшвырнув палочку, разодрал его до крови. Бесполезно, конечно, ему ли не знать. Всё вдруг стало кристально ясно, с пугающей отчётливостью, которой позавидовали бы и пророки со всеми своими шарами, чаинками и картами.
Судьба, злодейка без души и совести, вновь отнимет у него любимого человека. Самого дорогого человека. Не оставит и права быть рядом в последние минуты. За слабость, за трусость, за неверный выбор и бессилие, с которым останется жить, наблюдать за чужими смертями. Даром что обещал не быть больше трусом и слабаком.
Ни на кровь, ни на цветы у него давно нет прав. Ничего не осталось. Кажется, его прогнившая, трусливая душонка растекается по чистым белоснежным лепесткам наколдованных цветов.
1997 год, канун Рождества
В канделябре, примостившемся на массивном столе между вредноскопом и стопкой раскрытых книг, наваленных друг на дружку, оплывали воском неволшебные свечи. Шкаф с Омутом памяти стоял нараспашку, над каменным ободком чаши клубились серебристые мерцающие нити воспоминаний.
Страница 4 из 5
