Доверься ведьмам

Вихрь улёгся так же внезапно, как и начался, и Бермессер осторожно отнял руку от лица. Площадка была пуста, ни монстров, ни женщин на ней не появилось. Только ветер качал нависшую над головой ветвь. Бермессер шагнул вперёд, колеблясь между желанием бежать и остаться, нечаянно взглянул в сторону обрыва и застыл, как громом поражённый.

Солнце уже село, на фоне алого неба фигура стоящего у самой пропасти была только чёрным силуэтом, но он мгновенно узнал, в кого превратилась его мечта.

Альмейда обернулся к нему, и Бермессер рассмотрел, что он улыбается.

У него с самого начала было нехорошее предчувствие, но только теперь, когда он столкнулся с ведьмой, которая превратилась в его мечту, он осознал, что зря не прислушался к нему. Откуда ведьмы взяли это, он не знал, наверное, из глубин его подсознания, но Альмейда был сам на себя не слишком похож. Раньше Бермессер видел его только одетым в форму, либо во что-то весьма приличное. Сейчас же Первый адмирал был одет в джинсы и расстёгнутую красную рубашку. Притихший ветер трепал его волосы, пока он медленно, словно давая себя рассмотреть, подходил к сосне. Бермессер, который снова прижался к ней, как будто ища спасения, не мог больше двинуться с места. Ужас сковал его, ужас и осознание, что такого просто не может быть. Ведьмы обманывают или решили подшутить, а он никогда не мечтал о близости с мужчиной, он не такой и никогда таким не был…

Альмейда подошёл вплотную, от его тела явственно ощущалось тепло, хотя оно наверняка тоже было иллюзией. Бермессер сглотнул и заставил себя посмотреть в чёрные глаза. Ведьма в облике человека, которого он боялся, изучала его, словно оттягивала момент, и только потом прикоснулась к нему, осторожно взяла за подбородок. Бермессер почувствовал движение навстречу, догадался, что оно означает, и шарахнулся от поцелуя, как от огня, ударился затылком и замер. Бежать было некуда.

Альмейда прикрыл глаза, покачал головой, как будто и досадуя, и давая понять, что сопротивляться не нужно. Последние отблески дневного света делали его лицо мягче, чем у настоящего, куда-то пропали тяжёлые скупые движения.

Замерев, Бермессер ждал неизбежного, ждал, что после этого он изменится так, что не будет узнавать самого себя. Альмейда склонился к нему, остановился так близко, что чувствовалось тепло его дыхания.

— Как долго… — прошептал он. Измученный этой минутой, Бермессер сам подался навстречу.

В вышине зазвенели колокольчики.

То и дело приходилось напоминать себе, что он целуется не с человеком, а с потусторонним существом, принявшим его облик. Этому существу ничего не было от него нужно, только чтобы он целовал в ответ, и вскоре Бермессер понял, что сдался. Его никто не видел, и ведьмы вряд ли бросились бы рассказывать всем, что он внезапно открыл в себе влечение к мужчинам.

Кто бы ожидал такой нежности от грозного Первого адмирала? Он сам, наверное, рассмеялся бы, если бы узнал, как трепетно и страстно его двойник облизывает чужие губы, касается языком языка и как властно кладёт руку на затылок, не давая передумать и отстраниться.

Бермессер опомниться не успел, как тёплые ладони уже оказались у него под рубашкой, гладя так осторожно, как будто он был фарфоровой статуэткой. Что будет потом, он не представлял себе — или просто боялся представить. Не хватало дыхания, саднило губы, растерянность всё ещё владела им, не давая перехватить инициативу. Хотя, положа руку на сердце, быть ведомым и подчиняющимся оказалось не так уж и плохо.

Ведьма откуда-то знала, что ему понравится больше, целовала шею, расстёгивала рубашку, а сама никак не хотела превращаться в кого-то другого.

— Ну и Леворукий с тобой! — пробормотал Бермессер. — Не хочешь — не надо!

Замерев на минуту, ненастоящий Альмейда пристально посмотрел в его глаза, а потом кивнул и взялся гладить с удвоенным энтузиазмом.

Вскоре Бермессер уверился, что ничего плохого ему в самом деле не хотят. Вероятно, ведьмы были сущностями, которые питались сексуальной энергией, и в их интересах было, чтобы пришедший к ним мужчина получал удовольствие.

Однако вид коленопреклонённого Первого адмирала мог шокировать любого, и какое-то время Бермессер безвольно смотрел, как Альмейда воюет с его ремнём и молнией. Потом он нечаянно взглянул вперёд, в падающую на залив ночь, скрывающую от посторонних глаз всё творящееся на горе, и стал ждать, не глядя вниз. Наготы он не стеснялся, но когда его члена коснулись мягкие влажные губы, прикрыл глаза совсем. Это можно было принять за проявления стыда, но свидетелей не было.

Нет, даже Вальдесу он ничего не расскажет, унеся этот опыт с собой в могилу! Он ещё попытался представить, что его ласкает женщина, но не смог. Осознание того, что ведьма обладает силой и уверенностью Альмейды, внезапно вскружило голову, и Бермессер теснее вжался в ствол сосны, цепляясь за него руками.