Фандом: Отблески Этерны. О перипетиях взаимоотношений между двумя адмиралами в процессе неких совместных учений.
Добавить в моё избранное
110 мин, 57 сек 5032
Ведьма ласкала его умело и быстро заставила стонать от удовольствия и невозможности пока получить большее. Он ещё ухватился за мысль, что сейчас в самом деле ни звание, ни положение, ни возраст, ни жизненный опыт больше ничего для него не значат, слетев, словно шелуха, и оставив только жаждущую наслаждения плоть, но вскоре и эта мысль исчезла.
Альмейда встал с колен и вдруг подхватил его под бёдра так быстро, что Бермессер едва успел схватиться за него. Шаг — и они оказались на одеялах, колючих, но тёплых. Вздрагивая от волнения, Бермессер позволял себя раздевать, гладить и рассматривать. Он и не подозревал, какое счастье сложить с себя ответственность за происходящее и довериться существу, которое никогда не предаст просто потому, что не знает, что это такое. Догадываясь, что перевоплощаться в женщину ведьма не собирается, он со сладкой дрожью ждал, что будет, и сам себе не признавался в том, что хочет быть побеждённым окончательно. Когда ведьма сбросила с себя придуманную им одежду, он едва не рванулся прочь — спасаться от боли, которую должен был пережить, — но этот Альмейда с силой, которую настоящий никогда не демонстрировал, удержал его, навалился сверху, прижался так тесно, что можно было услышать, как бьётся его сердце. Поистине, ведьмы умели быть достоверными…
Некоторое время они возились, возбуждаясь всё больше, а Бермессер всё больше терял связь с реальностью. Ему казалось, что в вершине сосны опять звучат колдовские колокольчики, потом думал, что это только мерещится, а потом сдался окончательно, позволяя ведьме делать с ним всё, что ей вздумается.
Темнота надёжно укрывала подножие сосны, в этой темноте белело не принадлежащее ведьме тело и сверкали её глаза; Бермессер забыл про время и про своё нескончаемое одиночество, только подставлялся под грубоватые ласки, и ему казалось, что он то ли летит, то ли танцует, а колокольчики были всё громче, все ближе переливался их звон, и только шум моря внизу перекрывал колдовской смех…
Он был уверен, что им сейчас овладеют, и уже был вполне готов признаться себе, что хочет этого, но ведьма решила иначе. То ли ещё раньше почувствовала его неуверенность, то ли захотела в образе Альмейды сделать то, чего бы никогда не сделал он сам. Медленно выпрямилась, давая рассмотреть тело, которое было копией настоящего, села сверху, обхватила бёдрами. У Бермессера уже не было сил сравнивать с женщиной, он только ждал, что будет. Но всё, что было дальше, он запомнил смутными отрывками. Альмейда глухо стонал, Бермессер подавался ему навстречу, ошалевший, забывшийся. Наслаждение стало вспышкой, а оглушительный звон колокольчиков лишил последних сил.
Он проснулся, укрытый одеялом, из-под которого не хотелось вылезать. Во всём теле чувствовалась истома, а между ягодиц приятно саднило — ведьма всё-таки воспользовалась его бессилием, но Бермессер не был на неё в обиде.
Зевнув и едва не вывихнув челюсть, он выбрался и стал одеваться, собирая одежду, сваленную в кучу у сосны. Увидеть ведьм снова он не ожидал, да и что им было здесь делать, когда уже занимался рассвет, подводя черту под ночью, отведённой для запретных удовольствий?
Раскаиваться Бермессер не собирался. Если бы кто-то раньше сказал ему, что он провёл ночь с призраком, он бы не поверил, — и никто бы не поверил. Ведьма не была человеком, настоящий Первый адмирал спокойно проспал до утра у себя дома, а значит, печалиться было не о чем.
Решив, что о своих внезапно раскрывшихся предпочтениях подумает позже, Бермессер свернул одеяла, запихнул их в пакет, подобрал рюкзак, так и не заглянув в него, и отправился вниз. Вальдес не обманул. Интересно, каково это — жить, зная, что никогда не сделаешь счастливой ни одну земную женщину? Что всегда будешь одинок? Приходить на гору раз за разом, только здесь становясь собой, — и уносить вниз не свойственную людям лёгкость и силу?
Только теперь он начал понимать: Вальдес не был от рождения сумасшедшим, балагуром и человеком, плюющим на все правила. Это ведьмы сделали его таким, и Бермессер не хотел знать, чем Вальдес с ними расплатился.
Солнце уже взошло по ту сторону горы, когда он наконец спустился вниз и отправился по просёлочной дороге туда, где начинался пригород Хексберг и к столбу на перекрёстке был пришпилен знак трамвайной остановки. Тело казалось странно лёгким, камешки вылетали из-под ног, пакет с одеялами не мешался, как вчера. Что ведьмы берут за эту лёгкость? У пришедшего впервые — немного сил? У зачастившего — человеческие чувства? Кем станет Вальдес через десять лет? Или поймёт и вовремя уйдёт на гору, чтобы никогда больше не вернуться?
Бермессер не стал оглядываться, зная, что, когда ему станет слишком тяжко, сам придёт сюда снова. Неужели Вальдесу было настолько плохо, что он не нашёл утешения у людей?
Вдруг Бермессер остановился, прервав поток тревожных мыслей.
Альмейда встал с колен и вдруг подхватил его под бёдра так быстро, что Бермессер едва успел схватиться за него. Шаг — и они оказались на одеялах, колючих, но тёплых. Вздрагивая от волнения, Бермессер позволял себя раздевать, гладить и рассматривать. Он и не подозревал, какое счастье сложить с себя ответственность за происходящее и довериться существу, которое никогда не предаст просто потому, что не знает, что это такое. Догадываясь, что перевоплощаться в женщину ведьма не собирается, он со сладкой дрожью ждал, что будет, и сам себе не признавался в том, что хочет быть побеждённым окончательно. Когда ведьма сбросила с себя придуманную им одежду, он едва не рванулся прочь — спасаться от боли, которую должен был пережить, — но этот Альмейда с силой, которую настоящий никогда не демонстрировал, удержал его, навалился сверху, прижался так тесно, что можно было услышать, как бьётся его сердце. Поистине, ведьмы умели быть достоверными…
Некоторое время они возились, возбуждаясь всё больше, а Бермессер всё больше терял связь с реальностью. Ему казалось, что в вершине сосны опять звучат колдовские колокольчики, потом думал, что это только мерещится, а потом сдался окончательно, позволяя ведьме делать с ним всё, что ей вздумается.
Темнота надёжно укрывала подножие сосны, в этой темноте белело не принадлежащее ведьме тело и сверкали её глаза; Бермессер забыл про время и про своё нескончаемое одиночество, только подставлялся под грубоватые ласки, и ему казалось, что он то ли летит, то ли танцует, а колокольчики были всё громче, все ближе переливался их звон, и только шум моря внизу перекрывал колдовской смех…
Он был уверен, что им сейчас овладеют, и уже был вполне готов признаться себе, что хочет этого, но ведьма решила иначе. То ли ещё раньше почувствовала его неуверенность, то ли захотела в образе Альмейды сделать то, чего бы никогда не сделал он сам. Медленно выпрямилась, давая рассмотреть тело, которое было копией настоящего, села сверху, обхватила бёдрами. У Бермессера уже не было сил сравнивать с женщиной, он только ждал, что будет. Но всё, что было дальше, он запомнил смутными отрывками. Альмейда глухо стонал, Бермессер подавался ему навстречу, ошалевший, забывшийся. Наслаждение стало вспышкой, а оглушительный звон колокольчиков лишил последних сил.
Он проснулся, укрытый одеялом, из-под которого не хотелось вылезать. Во всём теле чувствовалась истома, а между ягодиц приятно саднило — ведьма всё-таки воспользовалась его бессилием, но Бермессер не был на неё в обиде.
Зевнув и едва не вывихнув челюсть, он выбрался и стал одеваться, собирая одежду, сваленную в кучу у сосны. Увидеть ведьм снова он не ожидал, да и что им было здесь делать, когда уже занимался рассвет, подводя черту под ночью, отведённой для запретных удовольствий?
Раскаиваться Бермессер не собирался. Если бы кто-то раньше сказал ему, что он провёл ночь с призраком, он бы не поверил, — и никто бы не поверил. Ведьма не была человеком, настоящий Первый адмирал спокойно проспал до утра у себя дома, а значит, печалиться было не о чем.
Решив, что о своих внезапно раскрывшихся предпочтениях подумает позже, Бермессер свернул одеяла, запихнул их в пакет, подобрал рюкзак, так и не заглянув в него, и отправился вниз. Вальдес не обманул. Интересно, каково это — жить, зная, что никогда не сделаешь счастливой ни одну земную женщину? Что всегда будешь одинок? Приходить на гору раз за разом, только здесь становясь собой, — и уносить вниз не свойственную людям лёгкость и силу?
Только теперь он начал понимать: Вальдес не был от рождения сумасшедшим, балагуром и человеком, плюющим на все правила. Это ведьмы сделали его таким, и Бермессер не хотел знать, чем Вальдес с ними расплатился.
Солнце уже взошло по ту сторону горы, когда он наконец спустился вниз и отправился по просёлочной дороге туда, где начинался пригород Хексберг и к столбу на перекрёстке был пришпилен знак трамвайной остановки. Тело казалось странно лёгким, камешки вылетали из-под ног, пакет с одеялами не мешался, как вчера. Что ведьмы берут за эту лёгкость? У пришедшего впервые — немного сил? У зачастившего — человеческие чувства? Кем станет Вальдес через десять лет? Или поймёт и вовремя уйдёт на гору, чтобы никогда больше не вернуться?
Бермессер не стал оглядываться, зная, что, когда ему станет слишком тяжко, сам придёт сюда снова. Неужели Вальдесу было настолько плохо, что он не нашёл утешения у людей?
Вдруг Бермессер остановился, прервав поток тревожных мыслей.
Страница 18 из 31
