Фандом: Отблески Этерны. О перипетиях взаимоотношений между двумя адмиралами в процессе неких совместных учений.
Добавить в моё избранное
110 мин, 57 сек 5038
— в ужасе прошептал он.
— А эти двое наплели вам, что это был несчастный случай? — окрысился Бермессер и замолк: боль воспряла и душила его снова, обрадовавшись тому, что теперь он может почувствовать её сполна. — Позаботьтесь, пожалуйста, о том, чтобы никого из них я не встречал до отъезда в Дриксен.
Кальдмеер несколько минут смотрел на него; на его лице попеременно отображались ужас, жалость, изумление и гнев.
— Вы уверены, что господин Вальдес и господин Альмейда… не хотели вас убить?
Следовало понимать это как «вы уверены, что вас не спихнули с этой скалы в четыре руки», и Бермессер именно так и понял.
— Я не знаю, вправду ли они хотели довести меня до самоубийства, — честно признался он. — К тому же теперь мне это безразлично. Я просто предпочту никогда больше их не встречать.
Снова помолчав, Кальдмеер сжал его пальцы, до половины скрытые гипсовым рукавом.
— Я не хотел бы вас волновать, у вас сотрясение мозга и перелом руки и двух рёбер, — сказал он. — Но я просто обязан спросить. Это ведь связано с тем, что ваше поведение неуловимо изменилось в эту нашу командировку? Одна из тех персон, о которых вы не хотите ничего слышать, сказала мне, что причиной этому любовь, и, честно говоря, у меня не было причин не верить, но теперь…
— Любовь? — переспросил Бермессер. Боль теснилась в его груди, требуя и подзуживая. Нужно было поделиться ею хоть с кем-нибудь, чтобы она не разорвала его изнутри, но Бермессер не собирался больше никому верить. Где гарантия, что верный и честный Кальдмеер не использует против него то, что он сейчас скажет?
— Я не знаю, — ответил он наконец. — Если это и любовь, то её понимание сильно отличается у меня и у господина Альмейды…
Поздно поняв, что выдал себя с головой, Бермессер взглянул на Кальдмеера, который, прямой как палка, замер на краю его кровати. Не хотел говорить, но боль вырвалась сама, легла на язык произнесённой фразой — и оставила после себя пустоту и тоскливый страх.
— Любовь… — медленно произнёс Кальдмеер, неотрывно глядя на него. — И гора, на которой, по преданию, живут ведьмы, принимающие облик…
Закрыв глаза, Бермессер притворился, что потерял сознание. Ему было тошно.
— Не надо, Вернер, — укорил его Кальдмеер. — Право, что вы… я всего лишь пытаюсь вам помочь…
— Вальдес тоже хотел, — выплюнул Бермессер. — Теперь, если вы уже достаточно поняли, чтобы сделать выводы о моей распущенности, давайте прекратим этот бессмысленный и тягостный разговор. Рапорт об отставке я подам, как только прибуду в столицу.
— Я его не подпишу, — уведомил Кальдмеер, поглаживая его пальцы. — У вас истерика, Вернер. Утром вы одумаетесь.
Это было похоже на приказ взять себя в руки, и Бермессеру остро захотелось что-нибудь расколотить. К несчастью, его повело тут же, едва он попытался подняться, и пришлось снова лечь.
— А ведь я считал вас ханжой, — признался он, подозревая, что всё произнесённое можно будет потом списать на повреждения рассудка от удара о скалу.
Кальдмеер не обиделся.
— Ну, лучше однажды честно сказать в глаза своему ближнему всё, что о нём думаешь, — рассудил он. — Однако ваша оговорка не была для меня таким уж откровением, достаточно было только внимательно понаблюдать за тем, как смотрит на вас господин Альмейда, и догадаться о подоплёке его взглядов, сопоставив, например, с тем, что он до сих пор не женат… Как, впрочем и вы, — говорил он ровным успокаивающим тоном, и Бермессер поймал себя на том, что его снова начинает клонить в сон. — Кстати, я бы не сказал, что ваше замечание насчёт ханжества несправедливо. Я понимаю это теперь: я был тем ещё чистоплюем года три назад, но с тех пор, как поймал себя на том, что мои чувства к господину Вальдесу ушли очень далеко от просто дружеских…
— С тех пор, как вы что?!
— Пошёл вон, — сиплым от ненависти голосом велел Бермессер несколько часов спустя, когда в окно палаты уже заглядывало утреннее солнце. Вальдес так и замер в дверях.
— Господин вице-адмирал хочет сказать, что ему неприятно видеть вашу персону, так как отныне вы связаны для него с плохими воспоминаниями, — вежливо перевёл Кальдмеер. — Поэтому я вынужден просить вас удалиться.
Конечно, к утру он знал всё из первых уст. Уверившись, что Кальдмеер не шутит, говоря о своих чувствах к Вальдесу, Бермессер был так потрясён, что слово за слово рассказал ему всё, и в конце едва не расплакался от обиды и жалости к себе. Потом он опять требовал немедленно отправить его в отставку. Получив отказ, он с полчаса костерил проклятых южан вместе взятых и Альмейду с Вальдесом в частности, поминая их родню до десятого колена, а потом клятвенно пообещал, что с утра же без разрешения сбежит из больницы и отправится домой.
— Зализывать раны, — сказал Кальдмеер, который до этого молча слушал его тирады.
— А эти двое наплели вам, что это был несчастный случай? — окрысился Бермессер и замолк: боль воспряла и душила его снова, обрадовавшись тому, что теперь он может почувствовать её сполна. — Позаботьтесь, пожалуйста, о том, чтобы никого из них я не встречал до отъезда в Дриксен.
Кальдмеер несколько минут смотрел на него; на его лице попеременно отображались ужас, жалость, изумление и гнев.
— Вы уверены, что господин Вальдес и господин Альмейда… не хотели вас убить?
Следовало понимать это как «вы уверены, что вас не спихнули с этой скалы в четыре руки», и Бермессер именно так и понял.
— Я не знаю, вправду ли они хотели довести меня до самоубийства, — честно признался он. — К тому же теперь мне это безразлично. Я просто предпочту никогда больше их не встречать.
Снова помолчав, Кальдмеер сжал его пальцы, до половины скрытые гипсовым рукавом.
— Я не хотел бы вас волновать, у вас сотрясение мозга и перелом руки и двух рёбер, — сказал он. — Но я просто обязан спросить. Это ведь связано с тем, что ваше поведение неуловимо изменилось в эту нашу командировку? Одна из тех персон, о которых вы не хотите ничего слышать, сказала мне, что причиной этому любовь, и, честно говоря, у меня не было причин не верить, но теперь…
— Любовь? — переспросил Бермессер. Боль теснилась в его груди, требуя и подзуживая. Нужно было поделиться ею хоть с кем-нибудь, чтобы она не разорвала его изнутри, но Бермессер не собирался больше никому верить. Где гарантия, что верный и честный Кальдмеер не использует против него то, что он сейчас скажет?
— Я не знаю, — ответил он наконец. — Если это и любовь, то её понимание сильно отличается у меня и у господина Альмейды…
Поздно поняв, что выдал себя с головой, Бермессер взглянул на Кальдмеера, который, прямой как палка, замер на краю его кровати. Не хотел говорить, но боль вырвалась сама, легла на язык произнесённой фразой — и оставила после себя пустоту и тоскливый страх.
— Любовь… — медленно произнёс Кальдмеер, неотрывно глядя на него. — И гора, на которой, по преданию, живут ведьмы, принимающие облик…
Закрыв глаза, Бермессер притворился, что потерял сознание. Ему было тошно.
— Не надо, Вернер, — укорил его Кальдмеер. — Право, что вы… я всего лишь пытаюсь вам помочь…
— Вальдес тоже хотел, — выплюнул Бермессер. — Теперь, если вы уже достаточно поняли, чтобы сделать выводы о моей распущенности, давайте прекратим этот бессмысленный и тягостный разговор. Рапорт об отставке я подам, как только прибуду в столицу.
— Я его не подпишу, — уведомил Кальдмеер, поглаживая его пальцы. — У вас истерика, Вернер. Утром вы одумаетесь.
Это было похоже на приказ взять себя в руки, и Бермессеру остро захотелось что-нибудь расколотить. К несчастью, его повело тут же, едва он попытался подняться, и пришлось снова лечь.
— А ведь я считал вас ханжой, — признался он, подозревая, что всё произнесённое можно будет потом списать на повреждения рассудка от удара о скалу.
Кальдмеер не обиделся.
— Ну, лучше однажды честно сказать в глаза своему ближнему всё, что о нём думаешь, — рассудил он. — Однако ваша оговорка не была для меня таким уж откровением, достаточно было только внимательно понаблюдать за тем, как смотрит на вас господин Альмейда, и догадаться о подоплёке его взглядов, сопоставив, например, с тем, что он до сих пор не женат… Как, впрочем и вы, — говорил он ровным успокаивающим тоном, и Бермессер поймал себя на том, что его снова начинает клонить в сон. — Кстати, я бы не сказал, что ваше замечание насчёт ханжества несправедливо. Я понимаю это теперь: я был тем ещё чистоплюем года три назад, но с тех пор, как поймал себя на том, что мои чувства к господину Вальдесу ушли очень далеко от просто дружеских…
— С тех пор, как вы что?!
— Пошёл вон, — сиплым от ненависти голосом велел Бермессер несколько часов спустя, когда в окно палаты уже заглядывало утреннее солнце. Вальдес так и замер в дверях.
— Господин вице-адмирал хочет сказать, что ему неприятно видеть вашу персону, так как отныне вы связаны для него с плохими воспоминаниями, — вежливо перевёл Кальдмеер. — Поэтому я вынужден просить вас удалиться.
Конечно, к утру он знал всё из первых уст. Уверившись, что Кальдмеер не шутит, говоря о своих чувствах к Вальдесу, Бермессер был так потрясён, что слово за слово рассказал ему всё, и в конце едва не расплакался от обиды и жалости к себе. Потом он опять требовал немедленно отправить его в отставку. Получив отказ, он с полчаса костерил проклятых южан вместе взятых и Альмейду с Вальдесом в частности, поминая их родню до десятого колена, а потом клятвенно пообещал, что с утра же без разрешения сбежит из больницы и отправится домой.
— Зализывать раны, — сказал Кальдмеер, который до этого молча слушал его тирады.
Страница 24 из 31
