Доверься ведьмам

— Правда. Никто из нас не думает, что это что-то кошмарное.

Подняв голову, Бермессер уставился на него.

— Извольте пояснить, что вы имеете в виду? — прорычал он.

Смуглый Берто покраснел так, что краску стало видно сквозь загар.

— Ну… то, что вы его любите…

— Готов поспорить, с этих пор ты считаешь флот рассадником гайифщины и подозреваешь каждого офицера в этом пагубном грехе, — сказал Альмейда с порога. Бермессер настороженно посмотрел на него. Начало было слишком необычным для того, чтобы тут же портить его руганью, на что и был расчёт.

В опустевшей палате он смотрелся как-то очень одиноко и беззащитно, и Альмейда в который раз обругал себя: ведь к тому, что Бермессер теперь никому не верит и боится его ещё больше, он и сам приложил руку.

Сев на стул, он подпёр голову кулаками, показывая, что не собирается ничего делать.

— Ненавидишь меня? — спросил он, ожидая услышать утвердительный ответ. Бермессер подобрался и взглянул исподлобья.

— А с чего я должен тебя любить? — процедил он. — Ты мне немало крови попортил, между прочим! Да я из-за тебя едва не погиб!

Альмейда опустил голову: когда шёл сюда, он и не надеялся на прощение, но не думал, что выслушивать обвинения будет так больно. Он не должен был показывать свои чувства, никогда и ни за что, ведь Первый адмирал всегда спокоен и уверен в себе, у него и чувств-то никаких не бывает, кроме, разве что, чувства долга и патриотизма.

— Прости меня, — сказал он то, что само просилось на язык, а значит, было самым правильным. — Я даже не знал, как к тебе подойти, ведь ты бы меня послал. И тут Ротгер придумал эту идею с ведьмами…

— Отлично, — прошипел Бермессер, скалясь и становясь похожим на крысу. — Ты пришёл заверять меня, что ты на самом деле хороший? И утверждать, что просто не подумал, чем это всё обернётся? А при чём здесь вообще ты? — нехорошо сощурился он, выдержав паузу. — Ведь трахался я не с тобой, а с ведьмой, и понравилось мне с ней, а не с тобой. А тебя я знать не знаю! Какое мне дело до того, умеешь ты отношения строить или не умеешь?

Альмейда смотрел на него, не зная, что отвечать, и наконец его сознание зацепилось за самое невозможное в этом разговоре слово.

— Понравилось? — переспросил он.

Бермессер нахмурился, и стало понятно, что это признание сорвалось у него случайно. Или нет?

— Да, понравилось.

Альмейда глубоко вдохнул и выдохнул.

— Я признаю свою вину, — произнёс он. — И готов принести извинения в любой форме.

Постаравшись усесться на подушках поудобнее, Бермессер выпрямился и взглянул на него с таким презрением, что Альмейда проклял и себя, и всё на свете. Захотелось свернуть кому-нибудь шею, хоть Вальдесу, но, если рассуждать логически, он был ни в чём не виноват, разве что в том, что водился с ведьмами. Винить в случившемся нужно было только себя самого.

— Так вот, — процедил Бермессер, — вы окажете мне большую услугу, если я вас больше не увижу. Прощайте, господин Первый адмирал!

Все слова были сказаны и услышаны, но Альмейда не уходил, ещё на что-то надеясь. Как во сне он протянул руку и коснулся безвольно лежащей на одеяле руки Бермессера. Тот нахмурился, но вырываться не стал, видимо, считая это выше своего достоинства. Повисла такая тишина, что стало слышно, как на соседней улице прозвенел трамвайный звонок.

— Поверь мне, я очень сожалею о том, что поддался чувствам и совершил эту ошибку, — очень тихо произнёс Альмейда. Осознание того, что всё кончено, причиняло ему боль. Никогда он не рискнёт связываться с кем-то ещё. Даже не будет пробовать забыться в чужих объятиях, чтобы не унижать себя окончательно. Разве что ведьмы покажутся ему, другу их любимчика — им-то, конечно, всё равно. Но при мысли о том, в чьём облике будут являться ему не умеющие лгать ведьмы, Альмейда едва не задохнулся от сдавившего горло спазма.

— Первый адмирал не умеет ухаживать за объектом своей страсти, — иронично произнёс Бермессер, только подливая масла в огонь. — И не умеет добиваться своего.

— Прощай, — ответил Альмейда и нашёл в себе силы подняться. Никто не должен видеть, что ему плохо от какой-то любви. Всего лишь от того, что его отвергли. Да такое бывает с кем угодно! Во всём мире сегодня были отвергнуты сто, тысяча человек! Что толку убиваться по этой белобрысой сволочи, которая привыкла в одиночестве вести своё крысиное существование? Ну и пусть живёт. Да и есть ли она, эта любовь? Наверняка нет, это всего лишь уязвлённое самолюбие причиняет ему столько боли!

После того как Альмейда, не заметив Вальдеса, скрылся в конце коридора, тот поднялся со скамейки для посетителей, на которой восседал в ожидании результата тяжёлого разговора, и открыл дверь в палату.

— Вот что, — сказал он. Бермессер встрепенулся при его появлении. — Слушай меня внимательно, я не стану дважды повторять.