Доверься ведьмам

Если Рамон что-нибудь с собой сделает, я объявлю тебе кровную месть. Полагаю, мне нет нужды объяснять тебе, что это такое.

— Ты не прав, — прошелестел Бермессер, который по цвету слился с простынями. Про кровную месть он знал, и уже успел до конца осознать, что обязан Вальдесу жизнью, а значит, тот вправе ею распоряжаться. — Ты хочешь сделать это потому, что я…

Он замолчал и уставился на Вальдеса, закусив губы, а потом медленно кивнул.

— Поступай как хочешь.

Неделю спустя Бермессер плюхнулся на стул у себя в прихожей и потянул носом воздух. Едой и не пахло. Ну конечно, он и не подумал позвонить Марте и сказать, что он возвращается. Честно говоря, про свою домработницу он и забыл. Целую неделю пялился в потолок в больнице, терпел все положенные процедуры и ни о чём не думал. Фельсенбург по доброте душевной подсунул ему было свой планшет с игрушками, но от взгляда на экран тут же начинало резать в глазах и кружилась голова.

Вечерами, глядя на разливающуюся по небу зарю и медленно поглощающие её сумерки, на окна дома напротив и на ветви стоящего у окна больницы клёна, Бермессер с тоской думал о том, что Альмейда, наверное, уже застрелился или разбился на этом ужасном казённом автомобиле, и вот-вот на пороге палаты появится пылающий жаждой мести Вальдес. Южане напрочь забывали про здравый смысл, когда речь шла о мести, и даже то, что Альмейда сам признал себя во всём виноватым, вряд ли бы его остановило. Скорее, только разозлило бы. С усмешкой Бермессер вспоминал о том, как радовался, что Вальдес ему не враг. Тогда можно было ругаться в ответ на дурачества, а теперь жизнь всё расставила на свои места. Маска шута была только маской, и не рассмотреть это мог только идиот. Бермессер думал, что давно раскусил Вальдеса, но он не учёл, что тот вполне может стать врагом. А такой враг, как он, был бы страшен… если бы Бермессеру не было всё равно. Пожалуй, умереть от руки Вальдеса — это лучше, чем можно было бы ожидать. Лучше, чем наёмный убийца, лучше, чем несчастный случай. Хотя всё равно итог один.

— Марта! — позвал Бермессер, не надеясь на удачу. Свой саквояж тащить на второй этаж ему пришлось самому. Никому из сослуживцев он не сказал, когда его отпустят из хексбергской больницы и он вернётся домой, а таксист не мог знать про сломанные рёбра и просить его о помощи Бермессер посчитал ниже своего достоинства. Саквояж тяжёлым не был, но причинял боль, как будто в нём лежали кирпичи.

Сжав зубы, Бермессер попытался встать со стула и доползти на кухню в поисках чего-нибудь съедобного, когда удача вдруг улыбнулась ему, показавшись в виде полной белокурой женщины с тряпкой в руке.

— Господин вице-адмирал! — воскликнула она. — Вы не предупредили меня, что вернётесь сегодня, а я всего лишь зашла прибраться.

Если где-то на свете и была хоть одна умная женщина, то это была Марта. Она не делала глупостей, не задавала лишних вопросов, знала все его привычки и вообще была лейтенантом запаса. Иногда Бермессер думал, что женился бы на ней, если бы она уже не была замужем, с тремя детьми и старше него на пять с лишним лет.

Марта окинула взглядом своего хозяина, его загипсованную руку и валяющийся у двери саквояж и сделала правильные выводы.

— Встать можете? — спросила она, подставляя плечо.

— Что бы я без тебя делал? — вздохнул Бермессер. Принять помощь от женщины было не стыдно, точнее, уже всё равно.

— У тебя появились две новых обязанности, — фыркнул он, бредя в спальню. — Ты будешь таскать моё бренное тело, а по утрам застёгивать на нём одну очень тесную дрянь.

— Ещё и рёбра? — деловым тоном уточнила Марта, безо всякого стеснения ощупывая его через рубашку. — Корсет?

— Врачи сказали, что если я намерен сбежать через неделю после… гм… инцидента, то должен надевать эту пакость, чтобы рёбра не сместились, — процедил Бермессер и осторожно сполз на кровать, стараясь, чтобы не стало опять больно. — А, забыл, тебе придётся читать мне вслух то, что покажется мне самым важным.

Марта посмотрела на него сверху вниз.

— Сотрясение мозга? — спросила она.

— Лёгкое! — возмутился Бермессер. — И нечего на меня смотреть с таким осуждением!

Он подозревал, что Марта, суровой заботы которой с лихвой хватало на мужа и детей, за столько лет службы у него привыкла считать его кем-то вроде младшего брата, и часто показывал ей, что недоволен тем, как она с ним фамильярничает. Марта извинялась и снова бралась за прежнее, прекрасно понимая, что ругается он для вида. И конечно, хуже фамильярности была жалость, с какой Марта иной раз оглядывала Бермессера, прежде чем отправиться домой. Она шла к семье, а он оставался в пустой квартире, слишком большой для него одного. В такие моменты он Марту ненавидел, но теперь она была для него спасением.

— Приготовь чего-нибудь перекусить, — попросил он и прилёг, уже понимая свою ошибку.