Доверься ведьмам

Ночь прошла как в бреду, Бермессер ворочался на горячей постели, не в силах найти удобную позу, тревожил ещё не зажившие рёбра, ругался, снова ворочался и наконец остаток ночи продремал в кресле. Хорошо ещё, что он не боялся темноты, но в последнее время сил не оставалось даже на то, чтобы придумывать таящиеся в ней кошмары, хотя он догадывался, что, раз есть ведьмы, должно быть и что-то иное.

День он почти не запомнил. Марта пришла, потом опять ушла, потом он опустошил половину бутылки касеры и пришёл в себя над раковиной на кухне. Посмотрел в зеркало и убедился, что от прежнего Бермессера, щеголеватого, уверенного, язвительного и немного нахального в этом полупьяном существе почти ничего не осталось.

— То, что ты знаешь, что ничего нельзя исправить, не значит, что ты можешь пить, как свинья и терять человеческий облик, — сказал ему Бермессер и поразился тому, каким стал его голос от почти полного молчания. — И то, что ты подохнешь в этой квартире один, тоже не даёт тебе права…

Он опустил голову и замолк. Когда он подохнет, ему будет без разницы, во что он одет и как выглядит. Здесь его щепетильность в вопросах внешности не имела никакого значения. И вообще ничто не имело.

Звонок в дверь застал его, когда он стоял у стола с пистолетом в руке и целился в дверцу книжного шкафа, примерялся и представлял себе, как это будет. Этот звонок словно вырвал его из оцепенения, в котором раз за разом в его воображении разлеталось осколками безжалостно отражающее его стекло.

Бермессер шагнул в полумрак коридора, одумавшись, положил пистолет на трюмо. Может, всё получается так, как надо и правильно. Здесь, в его квартире, в вечерней темноте. Интересно, как умер Рамон? Жаль, он этого уже не узнает, хотя, может, Вальдес соизволит сообщить перед тем, как пристрелить его?

Легко слетела с крючка цепочка, неприятно захолодив пальцы. Щёлкнул один замок — два оборота. Натужно скрипнул второй — один раз. Перед последним оборотом Бермессер помедлил и открыл только потом.

Его взгляд упёрся в тусклый блик на уровне его глаз, и только спустя чудовищно медленную секунду он понял, что это не отблеск света на дуле, а всего лишь блик на верхней пуговице наглухо застёгнутой рубашки.

— У тебя тут на площадке темно, — словно извиняясь сказал Альмейда. — Прости, не хотел напугать.

Бермессер потерянно отступил назад, в темноту, поймав себя на мысли, что сейчас за его спиной снова разверзнется пропасть.

— Эй, только не… — начал Альмейда. Бермессер молча закрыл глаза, потому что не был уверен, что устоит на ногах, если будет продолжать смотреть на тот калейдоскоп, в который вдруг превратились дверь, площадка и незваный гость.

Его подхватили, не давая рухнуть в бездну, и, обозлившись на это, он из последних сил треснул загипсованной рукой по чему-то мягкому. А потом всё померкло.

Открыв глаза, Бермессер сначала удивился тому, что вокруг светло, потом понял, что включён верхний свет, от которого он отвык, последние несколько дней предпочитая сидеть в темноте, и наконец осознал, что лежит в спальне на собственной кровати. Незадёрнутый полог завертелся было перед глазами, но потом остановился в неподвижности. Было слышно, как в ванной льётся вода.

Приподнявшись, Бермессер попытался встать с кровати, но смог только опереться на локти. Его мутило. Шум воды стих, скрипнула дверь ванной. Он ждал, щурясь на тёмный проём входа.

Альмейда прижимал к носу бумажную салфетку, но кровотечение, судя по всему, волновало его меньше всего.

— Ты как? — спросил он так спокойно, будто ничего не случилось.

Опрокинувшись на кровать, Бермессер процедил:

— Я его убью. Вечно лезет со своей помощью, когда его не просят.

— А так было бы лучше? — Альмейда кивнул на что-то на столе, и Бермессер узнал там свой пистолет.

— Не знаю, — честно признался он. — Сейчас уже не уверен. Я сильно тебя?

Присев на кровать рядом, Альмейда отмахнулся, показывая, что это — совершенный пустяк, а потом посмотрел на него с любопытством.

— Сначала я хотел подать в отставку, — заговорил он. — Потом решил, что нельзя изменять своему долгу из-за чего-то личного. Чуть позже я решил отпустить тебя и забыть, раз уж тебе этого так хотелось. И наконец я вспомнил последние слова, которые ты мне сказал. Что Первый адмирал не умеет добиваться своей цели и строить отношения. Несколько дней я пребывал в размышлениях, думая, толковать ли это как выражение презрения или как намёк на то, чтобы я начинал всё сначала.

— А потом тебе позвонил Олаф, — проворчал Бермессер и всё же прикрыл глаза от яркого света. Он не любил, когда у него дома находился кто-то посторонний, но сейчас никакой тревоги не было.

— Тебе что-нибудь нужно? — спросил Альмейда, склоняясь к нему. Вздохнув, Бермессер помолчал и стал собираться с мыслями.