Фандом: Отблески Этерны. О перипетиях взаимоотношений между двумя адмиралами в процессе неких совместных учений.
Добавить в моё избранное
110 мин, 57 сек 4998
«Я полюбил вас с той минуты, как увидел ваши прекрасные глаза», — произнёс про себя Альмейда, ужаснулся пошлости сказанного и от бессильной злости взял с места так резко, что Бермессер едва не прикусил себе язык.
Отличное начало романтических отношений.
Вопрос «Куда вы меня везёте?» был достоин кокетливой девицы, самое большее, но Бермессер, ошарашенный присутствием рядом Альмейды и откровенно испуганный тем, что они едут какой-то совершенно незнакомой дорогой, всё равно его задал. Если размышлять логически, вряд ли бы Альмейда что-то ему сделал, даже если всё его радушие скрывало под собой ненависть. Но предчувствие было нехорошим.
Альмейда, не отрываясь от дороги, назвал совершенно незнакомый адрес. Насколько Бермессер знал, эта улица была совершенно в другой стороне от той, на которой располагалась гостиница, и вообще никакой радости внезапное откровение Альмейды не вызывало.
— И… что это? — спросил Бермессер, помимо своей воли вцепившись в подлокотник.
— Это мой дом, — был сухой ответ.
— Вы везёте меня к себе домой?
То, что он произнёс, было ужасающе, чудовищно неправильным. Зачем Первому адмиралу везти домой человека, которого он едва знает, тем более когда он уже понял, что недомогание было выдуманным? С неприятным чувством Бермессер почувствовал, что его прошибает холодный пот. Кальдмеер, конечно, будет думать, что он уже спит, и не станет беспокоить, стучась в номер, а адъютант наверняка загулял и не хватится; пропажу обнаружат только завтра утром, когда он не явится к началу учений… Восемь часов — это слишком много. За восемь часов можно сделать что угодно.
Автомобиль затормозил так резко, что Бермессер стукнулся бы обо что-нибудь, если бы не был пристёгнут. Альмейда выдержал жуткую паузу, сидя прямо и крепко держа руль, потом обернулся и спокойно спросил:
— И что вы там себе надумали?
Бермессер глубоко вздохнул и потянулся расстегнуть ворот. Перед ними была пустая улочка, освещённая мощными фарами. Где-то на грани темноты и света промелькнула кошка, на уровне второго этажа ветер полоскал вывешенную на просушку простыню. Признаться в страхе было постыдным, а у него ещё оставалась гордость и чувство собственного достоинства.
Альмейда тоже вздохнул, словно пытался расслабиться, а в следующую секунду автомобиль снёс мусорную урну и полетел по улочкам, переулкам, дворам и подворотням так, что его заносило на поворотах. Выскочив на широкую улицу, Альмейда проигнорировал светофор, благо, кроме них, никто никуда не ехал в столь поздний час, и тут же Бермессер увидел впереди высотное здание со светящимся на крыше названием гостиницы.
Окончательно уверившись, что все марикьяре сумасшедшие, он молча, не зная, что сказать, выбрался из затормозившего у гранитной лестницы автомобиля, как во сне захлопнул дверцу и взбежал к парадному входу так, будто за ним гнались. Альмейда словно дожидался, пока он обернётся, и взял с места в карьер.
Бермессер проводил взглядом удаляющийся автомобиль и шагнул в уютный холл гостиницы с таким чувством, будто только что избежал смертельной опасности.
— Рамон, — сказал Вальдес со всей серьёзностью, на которую был способен. — Это не лезет ни в какие ворота. И это ты призываешь меня к ответственности? То, что ты всё время учений витал в облаках, заметил даже младший командный состав!
Альмейда молча вонзил в столешницу старинный кинжал.
Вальдес подошёл совсем близко, но не плюхнулся на стол, как обычно делал, а опёрся обеими руками, наклонился, пытаясь заглянуть в глаза.
— Рамон, что у тебя случилось? — проникновенно спросил он. — Просто скажи. Я никогда тебя таким не видел. Рамон, клянусь, я всё выдержу, только не неизвестность!
— Ты верный друг, Ротгер, — ответил Альмейда, не отводя взгляда от чуть подрагивающей рукояти кинжала. — Но я не думаю, что можно тебе сказать такое.
— Рамон! — взвыл верный друг, и Альмейда сдался.
— Я скажу тебе только потому, что иначе ты бросишься меня спасать и выяснять все подробности и натворишь дел из-за незнания, — глухо произнёс он. — И если ты сейчас засмеёшься, я тебя убью.
Вальдес прижал обе руки к сердцу. Альмейда оглядел его оценивающе, кивнул своим мыслям и сказал просто и буднично:
— Я влюбился.
Вальдес шумно перевёл дыхание; по его лицу было видно, что он ожидал чего угодно, но только не этого.
— Ты, — раздельно повторил он и осел на стул. — Влюбился.
— Да, и если ты повторишь это ещё раз, погромче…
Оглянувшись на дверь, Вальдес даже прикрыл рот рукой и испытующе уставился на Альмейду.
— Ну и? — вопросил он.
— Что?
— Я жажду подробностей! Ты признался, но тебя отвергли? Ему не понравились цветы, которые ты ему преподнёс? Или он не любитель серенад в полночь под окном?
— Ротгер, — устало попросил Альмейда.
Отличное начало романтических отношений.
Вопрос «Куда вы меня везёте?» был достоин кокетливой девицы, самое большее, но Бермессер, ошарашенный присутствием рядом Альмейды и откровенно испуганный тем, что они едут какой-то совершенно незнакомой дорогой, всё равно его задал. Если размышлять логически, вряд ли бы Альмейда что-то ему сделал, даже если всё его радушие скрывало под собой ненависть. Но предчувствие было нехорошим.
Альмейда, не отрываясь от дороги, назвал совершенно незнакомый адрес. Насколько Бермессер знал, эта улица была совершенно в другой стороне от той, на которой располагалась гостиница, и вообще никакой радости внезапное откровение Альмейды не вызывало.
— И… что это? — спросил Бермессер, помимо своей воли вцепившись в подлокотник.
— Это мой дом, — был сухой ответ.
— Вы везёте меня к себе домой?
То, что он произнёс, было ужасающе, чудовищно неправильным. Зачем Первому адмиралу везти домой человека, которого он едва знает, тем более когда он уже понял, что недомогание было выдуманным? С неприятным чувством Бермессер почувствовал, что его прошибает холодный пот. Кальдмеер, конечно, будет думать, что он уже спит, и не станет беспокоить, стучась в номер, а адъютант наверняка загулял и не хватится; пропажу обнаружат только завтра утром, когда он не явится к началу учений… Восемь часов — это слишком много. За восемь часов можно сделать что угодно.
Автомобиль затормозил так резко, что Бермессер стукнулся бы обо что-нибудь, если бы не был пристёгнут. Альмейда выдержал жуткую паузу, сидя прямо и крепко держа руль, потом обернулся и спокойно спросил:
— И что вы там себе надумали?
Бермессер глубоко вздохнул и потянулся расстегнуть ворот. Перед ними была пустая улочка, освещённая мощными фарами. Где-то на грани темноты и света промелькнула кошка, на уровне второго этажа ветер полоскал вывешенную на просушку простыню. Признаться в страхе было постыдным, а у него ещё оставалась гордость и чувство собственного достоинства.
Альмейда тоже вздохнул, словно пытался расслабиться, а в следующую секунду автомобиль снёс мусорную урну и полетел по улочкам, переулкам, дворам и подворотням так, что его заносило на поворотах. Выскочив на широкую улицу, Альмейда проигнорировал светофор, благо, кроме них, никто никуда не ехал в столь поздний час, и тут же Бермессер увидел впереди высотное здание со светящимся на крыше названием гостиницы.
Окончательно уверившись, что все марикьяре сумасшедшие, он молча, не зная, что сказать, выбрался из затормозившего у гранитной лестницы автомобиля, как во сне захлопнул дверцу и взбежал к парадному входу так, будто за ним гнались. Альмейда словно дожидался, пока он обернётся, и взял с места в карьер.
Бермессер проводил взглядом удаляющийся автомобиль и шагнул в уютный холл гостиницы с таким чувством, будто только что избежал смертельной опасности.
— Рамон, — сказал Вальдес со всей серьёзностью, на которую был способен. — Это не лезет ни в какие ворота. И это ты призываешь меня к ответственности? То, что ты всё время учений витал в облаках, заметил даже младший командный состав!
Альмейда молча вонзил в столешницу старинный кинжал.
Вальдес подошёл совсем близко, но не плюхнулся на стол, как обычно делал, а опёрся обеими руками, наклонился, пытаясь заглянуть в глаза.
— Рамон, что у тебя случилось? — проникновенно спросил он. — Просто скажи. Я никогда тебя таким не видел. Рамон, клянусь, я всё выдержу, только не неизвестность!
— Ты верный друг, Ротгер, — ответил Альмейда, не отводя взгляда от чуть подрагивающей рукояти кинжала. — Но я не думаю, что можно тебе сказать такое.
— Рамон! — взвыл верный друг, и Альмейда сдался.
— Я скажу тебе только потому, что иначе ты бросишься меня спасать и выяснять все подробности и натворишь дел из-за незнания, — глухо произнёс он. — И если ты сейчас засмеёшься, я тебя убью.
Вальдес прижал обе руки к сердцу. Альмейда оглядел его оценивающе, кивнул своим мыслям и сказал просто и буднично:
— Я влюбился.
Вальдес шумно перевёл дыхание; по его лицу было видно, что он ожидал чего угодно, но только не этого.
— Ты, — раздельно повторил он и осел на стул. — Влюбился.
— Да, и если ты повторишь это ещё раз, погромче…
Оглянувшись на дверь, Вальдес даже прикрыл рот рукой и испытующе уставился на Альмейду.
— Ну и? — вопросил он.
— Что?
— Я жажду подробностей! Ты признался, но тебя отвергли? Ему не понравились цветы, которые ты ему преподнёс? Или он не любитель серенад в полночь под окном?
— Ротгер, — устало попросил Альмейда.
Страница 8 из 31
