Фандом: Гарри Поттер. Рольф Саламандер возвращается в Англию после долгого отсутствия. В его прошлом — масса секретов и драм, а в настоящем — удивительная встреча с необычной девушкой. Сможет ли новое чувство распутать клубок прежних противоречий — или только запутает ещё больше? А если эта девушка — Луна Лавгуд?
Добавить в моё избранное
162 мин, 57 сек 4628
Рольф порывался поехать на её похороны, но отец запретил ему: в Британии было неспокойно, Министерство пыталось замять скандал после Турнира Трёх Волшебников, но все говорили о возвращении Волдеморта и новой войне. У него ничего не осталось на память о Коралине. Даже малюсенькой колдографии, даже засушенного цветка. Только несколько писем, начинавшихся со слов: «Привет, бешенный хаффлпаффский барсук! Надеюсь, на этой неделе ты ещё никого не покусал»… Она стала очередной потерей в длинном списке утрат Рольфа Саламандера.
Двадцать пять лет спустя, Хогвартс, кабинет Минервы МакГонагалл.
— И что же, вы даже не помните, почему произошла драка? — тоном вежливого прокурора Визенгамота спрашивала его МакГонагалл.
— Отчего же, помню, — теперь в улыбке Рольфа оскал угадывался безошибочно. «Зря вы это спросили, профессор, зря, — думал он. — Я ведь могу ответить вам больше, чем Вы хотите знать». — Он плохо отозвался о моей семье. О моей матери, если быть точным.
Сорок два-двадцать четыре года назад, поместье Саламандеров.
«У жизни женское лицо — прекрасней не найдёшь,»
У жизни женское лицо, но в этом тлен и ложь.
И помни: если веришь ей и сердце отдаёшь —
У смерти женское лицо, точь-в-точь… Не узнаёшь?
Эту песню ему пела мама. Раскачивая колыбель. А потом сидя у постели, когда он стал слишком большим для люльки. Мрачную, исландскую колыбельную своей далёкой родины, одну из тех, от которых, по легенде, воют собаки и плачут дети… Если они не исландцы, конечно. Маленький Рольф не плакал. Только удивлялся иногда словам. Мама ведь тоже женщина. Как же тогда все эти ужасы могут быть правдой?
А потом она пропала. О маме стало вдруг неприлично говорить. Отец сердился, тётки отворачивались, а незнакомые волшебницы начинали качать головой и приговаривать «бедный малютка». Он думал, что мать похитило чудовище. Или она надышалась ядовитыми травами (мама любила сама собирать травы и экспериментировать с составом зелий) и теперь приходит в себя в святом Мунго. Или… Она могла погибнуть. В книгах герои иногда погибают. Не часто, но такое случалось. Вдруг и мама тоже незаметно отправилась совершить что-то героическое и… У Рольфа замирало сердце и невыносимой тоской сжимало горло, мешая дышать. Мамочка…
Но почему тогда она не пришла к нему попрощаться в виде призрака? Она бы сумела, он точно знает… И почему так сердится папа? Однажды он узнал, подслушал разговор с бабушкой Перпентиной: оказалось, мать сбежала с каким-то ликвидатором заклятий обратно в Исландию, не взяв сына с собой, даже не оставив прощального письма.
… У жизни женское лицо, но в этом тлен и ложь…
В ту ночь, рыдая в подушку, он поклялся себе самой страшной клятвой, что никогда не простит её. В горле стоял ком, как тогда, когда он на спор съел картонную обложку от книжки-расскраски. Но тогда его переполняло торжество, а выигранный сикль приятно холодил ладонь. Сейчас же душу жгла хинная горечь, куда сильнее, чем от маминых микстур. Мама… Он знал, что должен был её ненавидеть и честно, всей душой пытался, но перед глазами стояла одна единственная картина: хрупкая белокурая женщина со светло-голубыми, словно бы вылинявшими, и очень грустными глазами, неподвижно смотрела куда-то вдаль и пела, раскачивая колыбель:
«… У жизни женское лицо — прекрасней не найдёшь»…
И в душе разливалось какое-то странное, щемящее чувство, словно мечта о чём-то безвозвратно потерянном, об зачарованном острове счастья, скрывшемся за туманами времени. Словно сон, от которого просыпаешься с ощущением потери и твёрдым намерением отыскать, ухватить ускользающее, воздушное мгновение, лёгкое, как дуновение ветра в лицо или чьё-то мимолётное дыхание.
Рольф рос, окружённый женщинами. От щебечущей на кухне прислуги до чопорных барышень, бравших у отца частные уроки. Они шушукались, хихикали, вели какие-то свои тайные разговоры, сплетали паутину недоговоренности. Иногда они казались почти понятными, как девчонки-сорванцы, жившие по соседству. Одетые в бесформенные штаны, лазавшие по деревьям, обдиравшие в кровь коленки — они почти не отличались от мальчишек. Но даже в этих девочках внезапно проглядывало что-то совсем чужое, русалочье, пугающее и влекущее. И тогда время замедляло ход, каждый жест преисполнялся особого смысла, проступающего, словно штрихи симпатических чернил за обычным текстом. В такие мгновения Рольфу казалось, что он вот-вот приблизиться к разгадке величайшей тайны, вечного секрета.
Это стало его навязчивой идеей, незаметно выступившей из тумана детских воспоминаний. Разгадать. Вернуть себе утраченный секрет счастья. Стать достойным его. Не совершить ещё раз этой роковой ошибки, не оказаться в стороне… Ведь должен был быть секрет, который бы позволил не разочаровать их, как он когда-то разочаровал мать, пожелавшую избавиться от него так же, как избавилась от отца.
Двадцать пять лет спустя, Хогвартс, кабинет Минервы МакГонагалл.
— И что же, вы даже не помните, почему произошла драка? — тоном вежливого прокурора Визенгамота спрашивала его МакГонагалл.
— Отчего же, помню, — теперь в улыбке Рольфа оскал угадывался безошибочно. «Зря вы это спросили, профессор, зря, — думал он. — Я ведь могу ответить вам больше, чем Вы хотите знать». — Он плохо отозвался о моей семье. О моей матери, если быть точным.
Сорок два-двадцать четыре года назад, поместье Саламандеров.
«У жизни женское лицо — прекрасней не найдёшь,»
У жизни женское лицо, но в этом тлен и ложь.
И помни: если веришь ей и сердце отдаёшь —
У смерти женское лицо, точь-в-точь… Не узнаёшь?
Эту песню ему пела мама. Раскачивая колыбель. А потом сидя у постели, когда он стал слишком большим для люльки. Мрачную, исландскую колыбельную своей далёкой родины, одну из тех, от которых, по легенде, воют собаки и плачут дети… Если они не исландцы, конечно. Маленький Рольф не плакал. Только удивлялся иногда словам. Мама ведь тоже женщина. Как же тогда все эти ужасы могут быть правдой?
А потом она пропала. О маме стало вдруг неприлично говорить. Отец сердился, тётки отворачивались, а незнакомые волшебницы начинали качать головой и приговаривать «бедный малютка». Он думал, что мать похитило чудовище. Или она надышалась ядовитыми травами (мама любила сама собирать травы и экспериментировать с составом зелий) и теперь приходит в себя в святом Мунго. Или… Она могла погибнуть. В книгах герои иногда погибают. Не часто, но такое случалось. Вдруг и мама тоже незаметно отправилась совершить что-то героическое и… У Рольфа замирало сердце и невыносимой тоской сжимало горло, мешая дышать. Мамочка…
Но почему тогда она не пришла к нему попрощаться в виде призрака? Она бы сумела, он точно знает… И почему так сердится папа? Однажды он узнал, подслушал разговор с бабушкой Перпентиной: оказалось, мать сбежала с каким-то ликвидатором заклятий обратно в Исландию, не взяв сына с собой, даже не оставив прощального письма.
… У жизни женское лицо, но в этом тлен и ложь…
В ту ночь, рыдая в подушку, он поклялся себе самой страшной клятвой, что никогда не простит её. В горле стоял ком, как тогда, когда он на спор съел картонную обложку от книжки-расскраски. Но тогда его переполняло торжество, а выигранный сикль приятно холодил ладонь. Сейчас же душу жгла хинная горечь, куда сильнее, чем от маминых микстур. Мама… Он знал, что должен был её ненавидеть и честно, всей душой пытался, но перед глазами стояла одна единственная картина: хрупкая белокурая женщина со светло-голубыми, словно бы вылинявшими, и очень грустными глазами, неподвижно смотрела куда-то вдаль и пела, раскачивая колыбель:
«… У жизни женское лицо — прекрасней не найдёшь»…
И в душе разливалось какое-то странное, щемящее чувство, словно мечта о чём-то безвозвратно потерянном, об зачарованном острове счастья, скрывшемся за туманами времени. Словно сон, от которого просыпаешься с ощущением потери и твёрдым намерением отыскать, ухватить ускользающее, воздушное мгновение, лёгкое, как дуновение ветра в лицо или чьё-то мимолётное дыхание.
Рольф рос, окружённый женщинами. От щебечущей на кухне прислуги до чопорных барышень, бравших у отца частные уроки. Они шушукались, хихикали, вели какие-то свои тайные разговоры, сплетали паутину недоговоренности. Иногда они казались почти понятными, как девчонки-сорванцы, жившие по соседству. Одетые в бесформенные штаны, лазавшие по деревьям, обдиравшие в кровь коленки — они почти не отличались от мальчишек. Но даже в этих девочках внезапно проглядывало что-то совсем чужое, русалочье, пугающее и влекущее. И тогда время замедляло ход, каждый жест преисполнялся особого смысла, проступающего, словно штрихи симпатических чернил за обычным текстом. В такие мгновения Рольфу казалось, что он вот-вот приблизиться к разгадке величайшей тайны, вечного секрета.
Это стало его навязчивой идеей, незаметно выступившей из тумана детских воспоминаний. Разгадать. Вернуть себе утраченный секрет счастья. Стать достойным его. Не совершить ещё раз этой роковой ошибки, не оказаться в стороне… Ведь должен был быть секрет, который бы позволил не разочаровать их, как он когда-то разочаровал мать, пожелавшую избавиться от него так же, как избавилась от отца.
Страница 3 из 46
