Фандом: Гарри Поттер. Рольф Саламандер возвращается в Англию после долгого отсутствия. В его прошлом — масса секретов и драм, а в настоящем — удивительная встреча с необычной девушкой. Сможет ли новое чувство распутать клубок прежних противоречий — или только запутает ещё больше? А если эта девушка — Луна Лавгуд?
Добавить в моё избранное
162 мин, 57 сек 4707
Еле-еле, через силу заставляя язык говорить, пробиваясь сквозь мучительную дурноту, он пытался сказать ей… сказать, что-то, что могло бы позволить ей понять… То, чего он сам не понимал и за что не мог себя простить.
— Луна, я…
— Знаешь, какой девиз на гербе Лавгудов? — она прервала его резко, наложив свой голос на его невнятное бормотание и словно разрезав его. Сейчас её голос был громким и звонким, напряжённо-интонированным, какой бывает у глухих. Она спрашивала, но не нуждалась в ответе. — Кто-то может удивиться, что у нас есть герб… — она дежурно усмехнулась краем губ, но глаза не улыбались. В них плескалась отчаянная, завораживающая, пугающая пустота. А Луна всё продолжала, без пауз, не останавливаясь и слегка гримасничая. Рольф ещё не видел её такой… странной, печально-агрессивной и немного сумасшедшей. Как никогда она напоминала марионетку, куклу со спутавшимися ниточками. — Но он есть. Так вот, там написано: «Влюблённость делает человека слепым, а любовь — ясновидящим». Я…
Вот теперь она расплакалась. Тихо, с неподвижным лицом, позволяя слезам течь по щекам, всё быстрее, всё больше. Рольф хотел что-то сказать, но слова застряли у него в горле. Хотел сделать что-то, приобнять, прижать к груди, но замер, не в силах пошевелиться. А она молчала. Молчала и плакала. Наконец, спустя несколько долгих, бесконечно долгих минут, Луна повела рукой и слёзы исчезли. Она легко спрыгнула с парапета, рывком запахнула на себе верхнюю мантию и развернулась, чтобы идти прочь. Снова удаляющийся звук каблуков и ощущение, что он теряет её навсегда. Единственное, что заставило его решиться. И Рольф закричал, не заботясь, что их кто-то может услышать:
— Луна!
Никакой реакции, она продолжала идти, мелкими острожными шажками, словно боясь упасть.
— Прости. Умоляю, я не знаю, что на меня нашло… Я… я просто… — она почти дошла до дальнего конца смотровой площадки, до двери, запирающей вход. — Луна, я люблю тебя! — проорал он, совершенно неожиданно даже для самого себя.
Он хотел просто остановить её. Заставить выслушать. Но вдруг понял, что не перенесёт, если она от него откажется. И сказал это. Слова, не имеющие смысла. Слова, имеющие весь смысл, который только заключён в этом мире. Застревающие в горле комом, непроизносимые, как имя Волдеморта. Те, после которых нет пути назад.
Она остановилась. И обернулась. Мантия рывком подмела пол. Словно лепесток, подхваченный ветром.
— Рольф… — её голос был еле слышным шелестением, почти неотличимым от шёпота, но он услышал.
Через какие-то доли секунды он уже сидел у её ног, взяв руку Луны, безвольно свисавшую вдоль тела, в свои ладони и покрывая её поцелуями. Она протянула вторую руку и принялась рассеянно гладить его золотистые волосы. Рольф с надеждой поднял на неё взгляд и встретился с печальным и холодным взглядом светло-голубых глаз. Луна еле заметно покачала головой. Провела ладонью по его щеке. Её пальцы дрожали, но вовсе не от холода. Грусть, всепоглощающая грусть и жалость читалась в её лице. Наконец, всё так же тихо, она произнесла:
— Я верю, что ты в меня влюблён, Рольф. Я вижу и чувствую это, но…
Он поспешно встал, не выпуская её руки. Что-то подсказывало Рольфу, что ему лучше не знать того, что она сейчас скажет. Но и остановить её он не мог. Только смотреть, пытаясь вложить в один взгляд все свои чувства. Чтобы она поверила. Но Луна только снова покачала головой:
— … но любишь ли ты меня? Можешь ли ты вообще любить? Ты, сотни раз убегавший от самых простых чувств: симпатия, дружба, благодарность. Ты слеп, Рольф, ты слишком слеп, чтобы любить… Ты потерялся и не видишь того, что вокруг тебя, что в тебе… — Луна с какой-то болезненной нежностью дотронулась до его лица, словно очерчивая его: линию подбородка, скулы, нос, линию губ. — Ты никогда не спрашивал меня, что чувствую я, когда ты рядом. И другие… Минерва, Летиция, Маргарет, даже Сибилла, Олимпия… ты не спрашивал эту милую француженку… и других. Ты никогда не задавался вопросом, что чувствуют твои ученицы. Тебе не хотят доверять — и доверяют. Не хотят брать на работу — и берут. Не хотят любить — и не могут противиться. Без тебя болит сердце, а с тобой кровоточит душа, уставшая отличать настоящие чувства от выдуманных… — она склонила к нему голову и тихо прошептала на ухо: — Приворотное зелье в тебе, а не во мне, Рольф. И запах этот — твой!
Луна поцеловала его. В щёку. Мимолётное прикосновение тёплых, словно наэлектризованных губ, прервавшееся раньше, чем он попытался привлечь её к себе.
— Прощай… — прошелестел её голос, и площадка опустела. Только подол серебристого платья подмёл каменный пол.
Иглы инея поблёскивали на каменной кладке парапета, словно бриллианты. Саламандер смотрел на них невидящим взором. Несмотря на тёплую мантию, он ощущал себя промёрзшим до костей, до самого сердца. Хрупкой фарфоровой безделушкой, марионеткой, готовой разбиться вдребезги от малейшего неосторожного движения.
— Луна, я…
— Знаешь, какой девиз на гербе Лавгудов? — она прервала его резко, наложив свой голос на его невнятное бормотание и словно разрезав его. Сейчас её голос был громким и звонким, напряжённо-интонированным, какой бывает у глухих. Она спрашивала, но не нуждалась в ответе. — Кто-то может удивиться, что у нас есть герб… — она дежурно усмехнулась краем губ, но глаза не улыбались. В них плескалась отчаянная, завораживающая, пугающая пустота. А Луна всё продолжала, без пауз, не останавливаясь и слегка гримасничая. Рольф ещё не видел её такой… странной, печально-агрессивной и немного сумасшедшей. Как никогда она напоминала марионетку, куклу со спутавшимися ниточками. — Но он есть. Так вот, там написано: «Влюблённость делает человека слепым, а любовь — ясновидящим». Я…
Вот теперь она расплакалась. Тихо, с неподвижным лицом, позволяя слезам течь по щекам, всё быстрее, всё больше. Рольф хотел что-то сказать, но слова застряли у него в горле. Хотел сделать что-то, приобнять, прижать к груди, но замер, не в силах пошевелиться. А она молчала. Молчала и плакала. Наконец, спустя несколько долгих, бесконечно долгих минут, Луна повела рукой и слёзы исчезли. Она легко спрыгнула с парапета, рывком запахнула на себе верхнюю мантию и развернулась, чтобы идти прочь. Снова удаляющийся звук каблуков и ощущение, что он теряет её навсегда. Единственное, что заставило его решиться. И Рольф закричал, не заботясь, что их кто-то может услышать:
— Луна!
Никакой реакции, она продолжала идти, мелкими острожными шажками, словно боясь упасть.
— Прости. Умоляю, я не знаю, что на меня нашло… Я… я просто… — она почти дошла до дальнего конца смотровой площадки, до двери, запирающей вход. — Луна, я люблю тебя! — проорал он, совершенно неожиданно даже для самого себя.
Он хотел просто остановить её. Заставить выслушать. Но вдруг понял, что не перенесёт, если она от него откажется. И сказал это. Слова, не имеющие смысла. Слова, имеющие весь смысл, который только заключён в этом мире. Застревающие в горле комом, непроизносимые, как имя Волдеморта. Те, после которых нет пути назад.
Она остановилась. И обернулась. Мантия рывком подмела пол. Словно лепесток, подхваченный ветром.
— Рольф… — её голос был еле слышным шелестением, почти неотличимым от шёпота, но он услышал.
Через какие-то доли секунды он уже сидел у её ног, взяв руку Луны, безвольно свисавшую вдоль тела, в свои ладони и покрывая её поцелуями. Она протянула вторую руку и принялась рассеянно гладить его золотистые волосы. Рольф с надеждой поднял на неё взгляд и встретился с печальным и холодным взглядом светло-голубых глаз. Луна еле заметно покачала головой. Провела ладонью по его щеке. Её пальцы дрожали, но вовсе не от холода. Грусть, всепоглощающая грусть и жалость читалась в её лице. Наконец, всё так же тихо, она произнесла:
— Я верю, что ты в меня влюблён, Рольф. Я вижу и чувствую это, но…
Он поспешно встал, не выпуская её руки. Что-то подсказывало Рольфу, что ему лучше не знать того, что она сейчас скажет. Но и остановить её он не мог. Только смотреть, пытаясь вложить в один взгляд все свои чувства. Чтобы она поверила. Но Луна только снова покачала головой:
— … но любишь ли ты меня? Можешь ли ты вообще любить? Ты, сотни раз убегавший от самых простых чувств: симпатия, дружба, благодарность. Ты слеп, Рольф, ты слишком слеп, чтобы любить… Ты потерялся и не видишь того, что вокруг тебя, что в тебе… — Луна с какой-то болезненной нежностью дотронулась до его лица, словно очерчивая его: линию подбородка, скулы, нос, линию губ. — Ты никогда не спрашивал меня, что чувствую я, когда ты рядом. И другие… Минерва, Летиция, Маргарет, даже Сибилла, Олимпия… ты не спрашивал эту милую француженку… и других. Ты никогда не задавался вопросом, что чувствуют твои ученицы. Тебе не хотят доверять — и доверяют. Не хотят брать на работу — и берут. Не хотят любить — и не могут противиться. Без тебя болит сердце, а с тобой кровоточит душа, уставшая отличать настоящие чувства от выдуманных… — она склонила к нему голову и тихо прошептала на ухо: — Приворотное зелье в тебе, а не во мне, Рольф. И запах этот — твой!
Луна поцеловала его. В щёку. Мимолётное прикосновение тёплых, словно наэлектризованных губ, прервавшееся раньше, чем он попытался привлечь её к себе.
— Прощай… — прошелестел её голос, и площадка опустела. Только подол серебристого платья подмёл каменный пол.
Иглы инея поблёскивали на каменной кладке парапета, словно бриллианты. Саламандер смотрел на них невидящим взором. Несмотря на тёплую мантию, он ощущал себя промёрзшим до костей, до самого сердца. Хрупкой фарфоровой безделушкой, марионеткой, готовой разбиться вдребезги от малейшего неосторожного движения.
Страница 43 из 46
