Відлуння

А когда приходит в себя — обнаруживает Гермиону лежащей, и, похоже, без сознания, ничком возле зеркала. Уронив палочку, он бросается к ней, падает рядом на колени, и тормошит за плечи, исполненный ужаса. Спустя несколько бесконечно длинных промежутков времени вспоминает, что он — маг, и на четвереньках устремляется к палочке. Взмах, заклинание — и Гермиона начинает кашлять. Он опять кидается к ней, берет на руки. Поднимаясь, улавливает чей-то голос на грани слышимости: «Свободна».

И тут же оглушительная боль вспыхивает сбоку шеи. Его руки невольно разжимаются, отпуская женщину, которая, однако, охватывает его за шею сомкнутыми в замок руками и повисает на нем всем своим весом, словно Лаванда когда-то. А потом Гермиона, его милая и домашняя Гермиона, просто бьет его головой в лицо. Рон теряет сознание.

В себя он приходит на полу. Приподымает голову. И видит, что Гермиона стоит возле его ног, пристально вглядываясь и держа палочку нацеленной на него, а затем, внезапно, быстрым движением перехватывает на манер пера. И словно начинает не то писать, не то рисовать в воздухе. Осторожный взгляд в сторону отмечает разрастающиеся по ковру как бы дорожки из причудливо сплетенных и светящихся алым светом линий.

— Гермиона, — хрипит Рон, — что ты делаешь?

— Кое от чего избавляюсь, малыш Ронни, — ровно, без интонаций, тянет она, одновременно продолжая свое занятие. — Ну, и поскольку быстро не получается, то болтаю с тобой… Хотя с таким же успехом могу говорить и со стенкой. Мне так ску-у-учно было, а тут такой случай подворачивается… Знаешь, Она тебе кое-что была должна. Долг Жизни. Который ты, далеко не слабый маг, сумел, даже сам не понимая до конца как, превратить в удавку для нас.

Рон таращится на нее, замечая нечто странное: пару серых полосок на ее шее.

— Но Я — не Она, — продолжает с детским удивлением в голосе, а Рона пробирает дрожь. И не только от сказанного, означающего, что его секрет перестал быть таковым; не только от неуместного тона жены, но и от непонятного холода в комнате.

— И я тебе ничего не должна. Разве что благодарность за то, что ты значительно ослабил Ее и позволил мне разорвать мои оковы.

Только я — неблагодарная, да, — заканчивает она фразу. Широко улыбается, наблюдая за удивленным выражением лица Рона, создавая у него ощущение, что она наслаждается его состоянием. — И никому ничего не собираюсь возвращать. Да и ты мне не особо нравишься. Ну не так, к твоему счастью, чтобы убить на месте…

— А магия Долга меня раздражает, — жалуется она. — Как неудобная одежда… Я, конечно, много чего выдержать могу. Но стоит ли?

Рон пытается подняться на локтях. Гермиона тут же делает шаг вперед. На втором шаге необычайно быстро бьет его ногой в бок, от чего он выгибается и валится опять на пол. Гермиона так же быстро, как приблизилась, возвращается на свое место.

— Не шали, — грозит Гермиона пальцем. — Так вот. Его можно снять. Только это далеко не просто. Особенно, когда ты один. Без родственников.

— Поэтому ты мне и нужен. В сознании и целый. Чтобы избавиться окончательно от чар. Относительно целый, разумеется, — уточняет.

— Да и помощник из тебя будет неплохой, — хихикает она так, что Рон, никогда не слышавший от Гермионы такого смеха, вздрагивает от усиливающихся нехороших предчувствий. — Жить ведь хочется. И по возможности, не в палате рядом с Лонгботтомами…

— Но мне все равно не будет хватать… и уже не хватает моей сестры. Какой бы Она ни была… Она все равно неотделимая часть меня, удерживавшая меня одним своим существованием от соскальзывания за грань безумия и распада. Хочу Нас исцелить окончательно. И ты, — с нажимом на «ты» произносит она, заставляя Рона задуматься: как кто, вернее, как что, он будет в этом непонятном исцелении непонятно кого участвовать, — мне в этом поможешь! — торжествующе заканчивает она.

Дорожки смыкаются, образуя две, вложенные друг в друга окружности, соединенные зубцами, плюс несколько более крупных зубьев. Алое свечение, излучаемое ими, разгорается все ярче и ярче. Мягкий утренний свет словно исчезает. Воздух становится ледяным.

Одна из серых полосок на шее Гермионы чернеет. Кажется, именно она поглощает свет вокруг, накидывая непроницаемую для глаз завесу на голову, плечи и грудь женщины. Даже яркий алый свет не способен развеять мрак, оставляя черты ее лица в неестественной тени. Полоска эта кажется живой — даже Рон, так и не пришедший в себя до конца после ударов, отмечает, как она пульсирует: то разрастаясь, то сжимаясь до нити, вызывая ассоциации с затягиваемой удавкой. Видит, как в ней вспыхивают и гаснут красные искры.

В то же время вторая полоса становится белой и словно выпивает мгновенно из Гермионы краску, меняя живой цвет кожи ее лица на цвет неестественный, неживой, белый до синевы, обесцвечивая радужку глаз, корни волос, делая мертвенно синими губы.