Фандом: Шерлок BBC, Гарри Поттер. — Знаешь, он не совсем человек, — говорит Джон, хотя не собирался. — Он не совсем человек, а скорее — сила природы. Как… как гравитация или… — Магия? — подсказывает Чарли. — Да, точно. Неизбежен так же, как магия. Глава, в которой Шерлок ревнует, Джон удивительно невнимателен, а Чарли все спасает.
Добавить в моё избранное
59 мин, 47 сек 7357
Он преодолевает семнадцать ступенек и видит Шерлока, растянувшегося на полу гостиной в чем мать родила, ладони прижаты к глазам.
За все эти месяцы Джон хорошо усвоил: не стоит пытаться вытащить Шерлока из подобного состояния. Он знает, что даже если уберет руки с лица Шерлока, все равно останется невидимым. Он чувствует тоску, исходящую от Шерлока тяжелыми колючими волнами, которые словно пластыри цепляются за волоски на его коже. Джон ненавидит такие дни: вязкие, удушающие дни, когда все превращается в смолу, ведь ничто так не подкрепляет его скромную, мучительную убежденность в своей слабости и бесполезности (которую он обычно столь хорошо игнорирует), чем вид Шерлока — его Шерлока — в ловушке собственного ума, неспособного вынести малейшее ощущение, но в то же время нуждающегося в стимуляции.
В этот конкретный вечер Джон ничего не может сделать, не может ничего придумать, кроме как вздохнуть, отнести покупки на кухню, снять одежду и свернуться клубочком рядом с Шерлоком в другом своем обличии. Он растягивается в пятне золотистого солнечного света большой рыжей кошкой и ждет.
Позже, когда солнце заходит, а пол становится холодным, Джона будят длинные пальцы, поглаживающие его за ухом. Воспринимающий все сонно и по-кошачьи, Джон вытягивается и мурлыкает. Хватка усиливается, и Шерлок сдвигается, обнимая рысь. Ведь это Джон, его Джон, который всегда рядом.
Шерлок слегка всхлипывает, зарываясь лицом в нагретую солнцем шкуру. Джон начинает настороженно отодвигаться, но руки обхватывают его сильнее, натянутые и напряженные, как стальные канаты.
— Нет, пожалуйста, останься, останься таким, только сейчас, пожалуйста, Джон, — дышащий с трудом Шерлок звучит так разбито, что это ранит, отзывается болью в животе, где, видимо, оказалось сердце Джона. И Джон остается. Рысь урчит, а Шерлок благодарно всхлипывает в мех, обнимая крепче.
Воздух вокруг них все еще плотный, тяжелый, черный, но Джон сосредотачивается на том, как поднимается и опускается грудь Шерлока, подстраивает под эти движения свое дыхание, и медленно-медленно хватка Шерлока слабеет, и Джон чувствует, что смоль отступает, сменяясь сначала патокой, а затем чем-то маслянистым. И некоторое время, долгое время, они словно плывут под водой, пока напряжение не вытекает из Шерлока, и он не валится на пол, истощенный, но снова способный воспринимать.
Через секунду Джон уже с ним, тянет свернувшегося узелком сломленного детектива человеческими руками, усаживает на человеческие колени и качает его, убирая мокрые волосы с расслабленного липкого лица, которое так любит.
— Джон, — голос Шерлока хриплый, и Джон гадает, не кричал ли он до этого, ведь имя Джона — спотыкание усталых потрескавшихся губ.
— Привет, — мягко говорит он, приглаженные волосы вновь вьются. — Я потерял тебя на некоторое время.
Шерлок не отвечает, но когда его челюсть дергается, Джон знает — это не злоба, а невольный страх.
— Я говорил тебе, Шерлок, помнишь? Ты всегда возвращаешься, куда бы не ушел. Ты всегда возвращаешься ко мне. И всегда будешь. А если не сможешь — я сам приведу тебя обратно.
— Ты действительно в это веришь, — говорит Шерлок, недоверчиво поднимая бровь. — Ты действительно веришь, что сможешь.
Это не вопрос, но Джон все равно отвечает.
— Действительно верю.
В этот раз имя Джона — молитва.
— Ха! — Джон удивленно смотрит на серебристую ласку, которая только что выскочила из кончика его палочки и теперь радостно носится по комнате.
— Джон, хотелось бы слышать настоящие слова при описании тобой собственных мыслительных процессов, а не односложные выкрики пещерного человека, столь милые тебе. Бесит, что приходится расшифровывать твое бессмысленное кряканье, — слова Шерлока едки, но тон достаточно дружелюбен, а на патронуса он смотрит с жадностью.
— О, заткнись. Я думал, что он изменился со времен школы, — говорит Джон. — У некоторых это происходит достаточно часто. Мой, однако, всегда был лаской.
Хмм, — тянет Шерлок, размышляя (Джон закатывает глаза от явных двойных стандартов). Он пристально следит за лаской, та скачет по комнате, но резко останавливается, настороженная. — Я ожидал чего-то более близкого к твоей анимагической форме, если не идентичного.
— Думаю, у большинства именно так. Но, если честно, это довольно продвинутая магия. Многим никогда и не приходиться прибегать к патронусу. И уж тем более нет необходимости становиться анимагами. Я изучил это потому, что справился со всеми обязательными заклинаниями седьмого курса еще на пятом, профессор Флитвик просто не знал, чем еще меня занять. А основы анимагии практиковал с профессором МакГонагалл, когда мне разрешили остаться на лето в Хогвартсе.
— Хмм, — опять произносит Шерлок, но ему явно более интересно наблюдать, как прозрачно-белая ласка чистит себя, свернувшись калачиком на потрепанной «Анатомии Грея».
За все эти месяцы Джон хорошо усвоил: не стоит пытаться вытащить Шерлока из подобного состояния. Он знает, что даже если уберет руки с лица Шерлока, все равно останется невидимым. Он чувствует тоску, исходящую от Шерлока тяжелыми колючими волнами, которые словно пластыри цепляются за волоски на его коже. Джон ненавидит такие дни: вязкие, удушающие дни, когда все превращается в смолу, ведь ничто так не подкрепляет его скромную, мучительную убежденность в своей слабости и бесполезности (которую он обычно столь хорошо игнорирует), чем вид Шерлока — его Шерлока — в ловушке собственного ума, неспособного вынести малейшее ощущение, но в то же время нуждающегося в стимуляции.
В этот конкретный вечер Джон ничего не может сделать, не может ничего придумать, кроме как вздохнуть, отнести покупки на кухню, снять одежду и свернуться клубочком рядом с Шерлоком в другом своем обличии. Он растягивается в пятне золотистого солнечного света большой рыжей кошкой и ждет.
Позже, когда солнце заходит, а пол становится холодным, Джона будят длинные пальцы, поглаживающие его за ухом. Воспринимающий все сонно и по-кошачьи, Джон вытягивается и мурлыкает. Хватка усиливается, и Шерлок сдвигается, обнимая рысь. Ведь это Джон, его Джон, который всегда рядом.
Шерлок слегка всхлипывает, зарываясь лицом в нагретую солнцем шкуру. Джон начинает настороженно отодвигаться, но руки обхватывают его сильнее, натянутые и напряженные, как стальные канаты.
— Нет, пожалуйста, останься, останься таким, только сейчас, пожалуйста, Джон, — дышащий с трудом Шерлок звучит так разбито, что это ранит, отзывается болью в животе, где, видимо, оказалось сердце Джона. И Джон остается. Рысь урчит, а Шерлок благодарно всхлипывает в мех, обнимая крепче.
Воздух вокруг них все еще плотный, тяжелый, черный, но Джон сосредотачивается на том, как поднимается и опускается грудь Шерлока, подстраивает под эти движения свое дыхание, и медленно-медленно хватка Шерлока слабеет, и Джон чувствует, что смоль отступает, сменяясь сначала патокой, а затем чем-то маслянистым. И некоторое время, долгое время, они словно плывут под водой, пока напряжение не вытекает из Шерлока, и он не валится на пол, истощенный, но снова способный воспринимать.
Через секунду Джон уже с ним, тянет свернувшегося узелком сломленного детектива человеческими руками, усаживает на человеческие колени и качает его, убирая мокрые волосы с расслабленного липкого лица, которое так любит.
— Джон, — голос Шерлока хриплый, и Джон гадает, не кричал ли он до этого, ведь имя Джона — спотыкание усталых потрескавшихся губ.
— Привет, — мягко говорит он, приглаженные волосы вновь вьются. — Я потерял тебя на некоторое время.
Шерлок не отвечает, но когда его челюсть дергается, Джон знает — это не злоба, а невольный страх.
— Я говорил тебе, Шерлок, помнишь? Ты всегда возвращаешься, куда бы не ушел. Ты всегда возвращаешься ко мне. И всегда будешь. А если не сможешь — я сам приведу тебя обратно.
— Ты действительно в это веришь, — говорит Шерлок, недоверчиво поднимая бровь. — Ты действительно веришь, что сможешь.
Это не вопрос, но Джон все равно отвечает.
— Действительно верю.
В этот раз имя Джона — молитва.
— Ха! — Джон удивленно смотрит на серебристую ласку, которая только что выскочила из кончика его палочки и теперь радостно носится по комнате.
— Джон, хотелось бы слышать настоящие слова при описании тобой собственных мыслительных процессов, а не односложные выкрики пещерного человека, столь милые тебе. Бесит, что приходится расшифровывать твое бессмысленное кряканье, — слова Шерлока едки, но тон достаточно дружелюбен, а на патронуса он смотрит с жадностью.
— О, заткнись. Я думал, что он изменился со времен школы, — говорит Джон. — У некоторых это происходит достаточно часто. Мой, однако, всегда был лаской.
Хмм, — тянет Шерлок, размышляя (Джон закатывает глаза от явных двойных стандартов). Он пристально следит за лаской, та скачет по комнате, но резко останавливается, настороженная. — Я ожидал чего-то более близкого к твоей анимагической форме, если не идентичного.
— Думаю, у большинства именно так. Но, если честно, это довольно продвинутая магия. Многим никогда и не приходиться прибегать к патронусу. И уж тем более нет необходимости становиться анимагами. Я изучил это потому, что справился со всеми обязательными заклинаниями седьмого курса еще на пятом, профессор Флитвик просто не знал, чем еще меня занять. А основы анимагии практиковал с профессором МакГонагалл, когда мне разрешили остаться на лето в Хогвартсе.
— Хмм, — опять произносит Шерлок, но ему явно более интересно наблюдать, как прозрачно-белая ласка чистит себя, свернувшись калачиком на потрепанной «Анатомии Грея».
Страница 3 из 17
