Так как я позволил тебе изменять гравитацию

Это что, попытка быть крутым?

Вздохнув, Джон спешно пересекает комнату, чтобы поймать Шерлока, когда тот разжимает пальцы, и они бесформенной кучей валятся на пол. Лицо Шерлока непроницаемо, когда он поднимается и приводит одежду в порядок, но от его взгляда Джону становится неспокойно.

— Ну же, фрик, рассказывай, что за история с тату? Это было достаточно осмысленный поступок? Ты нашел что-то значимое, достойное нанесения на кожу? Или ты просто позволил кому-то сделать это, когда был под кайфом?

Взгляд Шерлока холоден, а голос ровен, хотя вряд ли он даст Салли второй шанс.

— Прошу прощения, сержант Донован, если не прав, но, думаю, это не ваше дело. Хорошего дня.

Джон наблюдает, как Шерлок вылетает из комнаты: пальто развевается, обида тянется шлейфом. Снова смотрит на Донован, чья жестокая улыбка и скрещенные руки говорят о том, что она не понимает случившегося — Шерлок предпочел не отвечать хлесткой ремаркой.

— Знаешь, Салли, — говорит он, подходя к двери, — тебе не станет плохо, если ты хоть иногда будешь вежлива с ним. Время от времени относись к нему как к человеку.

— С чего бы? Он не человек. Он — машина.

— Ты ошибаешься, — отвечает Джон свирепо. — Даже не представляешь, насколько ты ошибаешься. И это печальнее всего.

И он покидает Донован, стоящую среди обломков разрушенного потолка. А Шерлок так никогда и не рассказал, что же обнаружил, прежде чем провалился.

(В конце концов, это не важно, так как уже через час после падения Шерлока преступник дает признательные показания, но Джон настороженно наблюдает весь вечер, и хотя внешне все нормально, нечто, затаившееся в глазах Шерлока, ему определенно не нравится).

— Равенкло, — объявляет Джон, практически не раздумывая. — Конечно, нельзя сказать точно, но я абсолютно уверен, ты был бы в Равенкло: нос все время в какой-нибудь книге, а брови опалены экспериментальными зельями.

Шерлок хмыкает, неубежденный.

— Не Слизерин?

— Нет, правда, не думаю. Если отбросить все наносное, ты не печешься о материальном, тебе плевать на свою репутацию, и да, знаю, ты любишь манипулировать людьми, но не хочешь править миром. Вот твой брат — самый настоящий слизеринец.

Шерлок довольно усмехается. На его коленях лежит раскрытой желанная «Хогвартс. История», пальцы правой руки мягко, словно лаская, ведут по страницам.

— Я хотел бы видеть его, — отвечает он.

Джон улыбается.

— А я хотел бы иметь возможность показать тебе его таким, каким он был. Уверен, сейчас это совсем другое место.

Он сказал однажды Шерлоку, что чувствует себя вполне комфортно в больших зданиях, но Шерлок не понимал, о чем он, пока не сообразил — Джон вырос в замке. И не просто в замке, а в замке с довольно опасным чувством юмора. А если он сейчас вернется туда — так многие из профессорского состава давно умерли, кто на войне, кто вполне естественно, и замок будет (должен быть) другим. Джон не представлял, что и как там восстановили. Когда все происходило, его не было в стране. Когда же он вернулся, то очень постарался не выяснять. Мысли об обгоревших портретах, обвалившихся лестницах и разрушенных башнях отзывались физической болью в груди, словно он потерял лучшего друга.

— Мне всегда шел голубой, — размышляет Шерлок, выдергивая его из задумчивости. — Думаю, и зеленый смог бы носить. Вот желтый был бы неудачен.

— Желтый многим не подходит, — легкая улыбка сменяет хмурое выражение, появившееся, пока он размышлял о месте, которое называл домом.

Шерлок усмехается, глаза озорно блестят.

— Так думаешь, Лестрейд попал бы в Хаффлпаф?

— Прекрасно, Ватсон. Твоя очередь!

В горах в сентябре не жарко, и пусть это его второй год, пусть он и должен был быть готов, Джон вздрагивает от порыва ветра.

Но он настроен сделать это. Немного холода никому не повредит, а если станет плохо, у мадам Помфри наверняка найдутся зелья или что-нибудь еще, что вылечит его.

— На метлу, Ватсон. Вот дубинка. И помни, твоя задача — не подпускать охотников к квоффлу. Заставляй их уворачиваться, заставляй их петлять, отбивай в них бладжер. Понял? Поднимайся.

Земля под его ногами тверда, Джон отталкивается и взлетает. Это захватывающе. Кружение над округой в воздухе, абсолютная свобода, ветер, грохочущий в ушах так, что порой забываешь думать, не говоря уже о поддержании связи с остальными.

Все слегка расплывается, если честно. Он уклоняется, сворачивает, бьет со всей силой по черным шарам — спасибо отцу, который учил его обращаться с крикетной битой, когда вспоминал, что жизнь не ограничивается бутылкой.

После свистка он спускается обратно на землю, задыхающийся и взбудораженный, словно пробежал целую милю. Полет на метле не должен быть таким утомительным, но он так сильно колотил по мячам — теперь не может остановиться и подумать.