Фандом: Гарри Поттер. Что я понимаю в этой жизни? Мне всего двадцать пять лет, я дважды выжил после убивающего заклятия, и я — новообращенный оборотень…
Добавить в моё избранное
33 мин, 59 сек 15056
Вот со вторым пунктом у меня выходит не слишком удачно. В будущем, если оно, конечно, у меня имеется при моей тяге к саморазрушению, Северусу придется обзавестись привычкой запирать от меня лабораторию. А ведь раньше я мог просиживать в ней часами, наблюдая за тем, как Снейп священнодействует над своими котлами, становясь вдруг чем-то похожим на этого маггловского скрипача-виртуоза… кажется, Паганини. Лаборатория всегда представлялась мне храмом, святая святых, где Северус, безусловно, являлся царем и богом в одном лице.
А в эту минуту я заинтересованно уставился на оставленный под чарами стазиса небольшой котелок с голубоватой мерцающей жидкостью, и любопытный звереныш внутри меня просит — нет, требует: «Попробуй, ну же, ты ведь хочешь снова стать человеком?!» Странное чудовище! Совершенно лишенное не только разума, но и чувства самосохранения. Матерый волк, должно быть, уже разлил бы это опасное для него зелье (ага, а заодно уж порвал бы в клочки и зельевара… Не в силах сопротивляться своему новому второму«Я», беру с полки черпак, погружаю его в голубоватую субстанцию, подношу к носу и, еще раз втянув терпкий запах, делаю два порядочных глотка.
Сперва абсолютно ничего не происходит. Я сижу на высоком табурете возле разделочного стола, и внезапно смысл сотворенной только что глупости окатывает меня, будто ушат холодной воды: я выпил не до конца разработанное зелье, и сейчас один лишь Мерлин — в чем я, кстати, тоже очень сомневаюсь — ведает, как оно подействует. Меня захлестывает запоздалая паника, а вслед за тем словно весь процесс обращения запускается вспять. Мое сердце резко замедляет свой бег. Перед глазами все едет, и я с грохотом валюсь на пол, стуча зубами от охватывающего меня смертного холода. «Ну что, получил, безмозглый оборотень?» — злорадно спрашиваю я самого себя, а потом точно со стороны слышу, как стук в моей груди постепенно затихает, и я уплываю в черноту…
— Гарри, очнись, Гарри! — кто-то бьет меня наотмашь по щекам. Приникает к моим губам и закачивает в опустевшие легкие воздух, а затем с силой нажимает на грудную клетку еще и еще раз. Впивается в мои губы — не для того, чтобы поцеловать, а для того, чтобы вернуть меня к жизни.
Я делаю судорожный вдох и захожусь в приступе неистового кашля. Северус прижимает меня к себе и держит, пока я не перестаю дрожать и хрипеть, после чего заливает в меня несколько зелий — одно за другим.
— Глупый мой волчонок, что же ты творишь? — в его голосе совершенно нет злости, лишь бесконечная нежность.
Я хочу ответить ему, оправдаться — хотя чем и как тут оправдаешься? — но из горла вырывается только нечленораздельное сипение. Он поднимает меня на руки (а лет мне, между прочим, уже не восемнадцать, и вешу я чуть побольше, чем очкастый задохдлик, которым когда-то был), несет вверх по лестнице и укладывает на диване в гостиной. Он уважает мое решение не спать с ним, и я благодарен ему за это.
Минут через десять ко мне возвращается способность говорить, и я задаю единственный вопрос:
— Как ты узнал?
— А, неважно! — отмахивается он, пытаясь снять что-то висящее на цепочке у него на шее, и болезненно морщится.
— Что это, Северус? — не отстаю я.
Ему все-таки удается стащить свой амулет, и я вижу у него на груди отчетливый след, как от ожога.
— Артефакт, напитанный твоей кровью, — нехотя признается он. — Подает мне сигнал, когда с тобой что-то случается. Нагревается, если тебе грозит опасность.
Нагревается… Ага, лучше скажи — накаляется докрасна! Больше всего на свете я сейчас хочу его поцеловать, но боюсь потерять контроль над собой.
Мерлин, когда же он сварит это трижды клятое зелье?!
1. Никколо́ Пагани́ни (итал. Niccolò Paganini; 27 октября 1782, Генуя — 27 мая 1840, Ницца) — великий итальянский скрипач-виртуоз и гитарист, композитор.
— И что теперь? — спрашиваю я.
— Теперь необходимо принимать его каждый день, и трансформация не будет такой болезненной.
— Я очень прошу тебя: запри меня в комнате наверху, когда я… Когда придет время. Не надо, чтобы ты видел меня… таким.
За пару дней до обращения я снова готов лезть на стенку и выть на луну от желания. Памятуя жуткое видение перед первой трансформацией, я боюсь даже приближаться к Северусу, но его запах, которым пропитан весь дом, буквально сводит меня с ума. Я без конца мастурбирую в душе, не понимая, как у меня еще не отвалился член.
А в эту минуту я заинтересованно уставился на оставленный под чарами стазиса небольшой котелок с голубоватой мерцающей жидкостью, и любопытный звереныш внутри меня просит — нет, требует: «Попробуй, ну же, ты ведь хочешь снова стать человеком?!» Странное чудовище! Совершенно лишенное не только разума, но и чувства самосохранения. Матерый волк, должно быть, уже разлил бы это опасное для него зелье (ага, а заодно уж порвал бы в клочки и зельевара… Не в силах сопротивляться своему новому второму«Я», беру с полки черпак, погружаю его в голубоватую субстанцию, подношу к носу и, еще раз втянув терпкий запах, делаю два порядочных глотка.
Сперва абсолютно ничего не происходит. Я сижу на высоком табурете возле разделочного стола, и внезапно смысл сотворенной только что глупости окатывает меня, будто ушат холодной воды: я выпил не до конца разработанное зелье, и сейчас один лишь Мерлин — в чем я, кстати, тоже очень сомневаюсь — ведает, как оно подействует. Меня захлестывает запоздалая паника, а вслед за тем словно весь процесс обращения запускается вспять. Мое сердце резко замедляет свой бег. Перед глазами все едет, и я с грохотом валюсь на пол, стуча зубами от охватывающего меня смертного холода. «Ну что, получил, безмозглый оборотень?» — злорадно спрашиваю я самого себя, а потом точно со стороны слышу, как стук в моей груди постепенно затихает, и я уплываю в черноту…
— Гарри, очнись, Гарри! — кто-то бьет меня наотмашь по щекам. Приникает к моим губам и закачивает в опустевшие легкие воздух, а затем с силой нажимает на грудную клетку еще и еще раз. Впивается в мои губы — не для того, чтобы поцеловать, а для того, чтобы вернуть меня к жизни.
Я делаю судорожный вдох и захожусь в приступе неистового кашля. Северус прижимает меня к себе и держит, пока я не перестаю дрожать и хрипеть, после чего заливает в меня несколько зелий — одно за другим.
— Глупый мой волчонок, что же ты творишь? — в его голосе совершенно нет злости, лишь бесконечная нежность.
Я хочу ответить ему, оправдаться — хотя чем и как тут оправдаешься? — но из горла вырывается только нечленораздельное сипение. Он поднимает меня на руки (а лет мне, между прочим, уже не восемнадцать, и вешу я чуть побольше, чем очкастый задохдлик, которым когда-то был), несет вверх по лестнице и укладывает на диване в гостиной. Он уважает мое решение не спать с ним, и я благодарен ему за это.
Минут через десять ко мне возвращается способность говорить, и я задаю единственный вопрос:
— Как ты узнал?
— А, неважно! — отмахивается он, пытаясь снять что-то висящее на цепочке у него на шее, и болезненно морщится.
— Что это, Северус? — не отстаю я.
Ему все-таки удается стащить свой амулет, и я вижу у него на груди отчетливый след, как от ожога.
— Артефакт, напитанный твоей кровью, — нехотя признается он. — Подает мне сигнал, когда с тобой что-то случается. Нагревается, если тебе грозит опасность.
Нагревается… Ага, лучше скажи — накаляется докрасна! Больше всего на свете я сейчас хочу его поцеловать, но боюсь потерять контроль над собой.
Мерлин, когда же он сварит это трижды клятое зелье?!
1. Никколо́ Пагани́ни (итал. Niccolò Paganini; 27 октября 1782, Генуя — 27 мая 1840, Ницца) — великий итальянский скрипач-виртуоз и гитарист, композитор.
Глава 5
Надвигается полнолуние. Я со страхом вычеркиваю дни в календаре. Северус с остервенением пытается вывести формулу антидота. Пока никаких результатов, значит, через неделю я опять стану чудовищем. Утром он ставит передо мной дымящийся кубок. Я узнаю это зелье. Ликантропное. Сев варил такое Люпину, когда я учился на третьем курсе. Послушно выпиваю все до капли, хотя вкус у него отвратительный, как и предупреждал Ремус.— И что теперь? — спрашиваю я.
— Теперь необходимо принимать его каждый день, и трансформация не будет такой болезненной.
— Я очень прошу тебя: запри меня в комнате наверху, когда я… Когда придет время. Не надо, чтобы ты видел меня… таким.
За пару дней до обращения я снова готов лезть на стенку и выть на луну от желания. Памятуя жуткое видение перед первой трансформацией, я боюсь даже приближаться к Северусу, но его запах, которым пропитан весь дом, буквально сводит меня с ума. Я без конца мастурбирую в душе, не понимая, как у меня еще не отвалился член.
Страница 7 из 10
