Двадцать два года, девять месяцев, две недели и один день

Во-первых, потому что никогда и не умел, а во-вторых, потому что казалось: слезы, которые не шли из глаз, скапливались где-то в груди, выжигая, выгрызая его изнутри. Каким-то чудом он добрел тогда до диванчика и уснул, а приснился ему Майкрофт, который будто бы говорил, что реальность — такова, как ты на нее смотришь, и сквозь сон он чувствовал его теплую ладонь на своем лбу. У Майкрофта всегда были приятно теплые ладони, обладавшие особым успокоительным эффектом.

На следующий день Грег едва поднялся — оказалось, что подхватил тяжелейшую простуду, а еще — что в доме откуда-то взялась Молли, которая принялась ухаживать за ним. Она-то и сообщила на третий день, что Майкрофт велел сказать ему: Шерлок жив. Наверное, Грег не сдвинулся тогда с ума только чудом. Слишком много потрясений за рекордно короткий срок. Но главным из них было то, что Майкрофт думал о нем. Неважно, что тот не явился лично, неважно, что проигнорировал на кладбище, равнодушно глядя, как охрана теснит его — теперь Грег знал: все, что он чувствовал про отношение Майкрофта к нему, было правдой. Мог ведь ничего не сообщать, даже Джону ничего не говорили, а все-таки сделал это, пусть через Молли. Беспокоился, значит. И тогда уже вопрос того, что он, Грег, будет делать, как только угроза исчезнет, был окончательно решен.

И как Грег — не отрывая рук от перил, он обернулся и краем глаза зацепил кухню — мог рассказать все это Кейт, которая терла чашки с такой яростью, что хлопья пены от моющего средства летели во все стороны, в первую очередь — на нее саму? Как можно было объяснить ей, пусть даже самой верной подруге, которая заботилась о нем столько лет, что есть вещи, понять которые она не сможет никогда. Для того чтобы понимать их, нужно быть им, Грегом, и нужно понимать и чувствовать про Майкрофта Холмса то, что он, Грег, понимал и чувствовал всю жизнь.

Если бы только еще чуть-чуть времени… Если бы у него, Грега, было время… Он вздохнул, отворачиваясь, переводя взгляд на дорогу. Завтра он поедет по ней в пригород Лондона. Завтра решится, годен ли он еще для подобной работы или нет. И — увидит ли он когда-нибудь еще Майкрофта. Своего Майкрофта, Мая, Джинджера. И какого черта он, Грег, его сегодня не поцеловал? Боялся расклеиться перед работой. Тогда, в Ковентри, не боялся, а теперь слишком старым, видно, стал. Но если он вернется, если вернется… начиная с завтрашнего дня, он будет преследовать Майкрофта до тех пор, пока тот не сдастся. Или не скажет решительное «нет» раз десять или двадцать, или сорок.

Господи, только дай мне еще один шанс, и, клянусь, я больше не буду таким мудаком, как двадцать лет назад, я больше никогда не буду верить Майкрофту, когда он попытается изобразить, что безразличен ко мне. Я больше никогда не соглашусь с этим придурком, что есть какие-то причины, по которым нам нужно держаться на расстоянии. Больше я этот шанс никогда не просру.

Теплые руки обвили Грега. Кейт пахла моющим средством и жасминовыми духами, и было приятно ощущать, как она прижимается к спине.

— Прости меня, ладно? — вздохнула она. — Я знаю, это не мое дело — твои отношения с ним. Просто — если что, я там, где я есть. И удачи тебе.

Когда она ушла, он еще долго стоял на веранде, то ежась от внезапно налетавшего ветра, то улыбаясь столь же внезапно выглядывавшему солнцу. Вся его жизнь была как эта непредсказуемая погода, и он твердо знал, что если ему еще выпадет шанс продлить эту жизнь, он сделает все, чтобы эту погоду поменять.

Это и держало — не только выполнить задание, но и вернуться любой ценой, пока, всадив в него порцию какой-то дряни, волокли мешком сначала по земле, потом, когда извлекли из багажника — по цементному полу, потом еще, когда валялся взаперти в темноте в какой-то каморке, запах в которой четко обозначал присутствие крыс. И когда допрашивали — тоже. Не били, и даже извинения за «неудобства доставки» принесли, зато к стулу он был прикручен намертво, а оценивающий взгляд проникал только что не в трусы. Ну и обыскали, разумеется. Но это уж было, по мнению Грега, глупостью совершенной — кто ж на такую встречу, будучи подставным, что-то важное возьмет?! Ерепенился, конечно, и брал на понт, тряхнул, что называется, стариной. И все это время отчаянно завидовал Маю — как у него выходит так просто в дипломатических делах? Чувствовал себя неуклюжей деревянной куклой, у которой кончается завод, и она так уже трепыхается, по инерции.

Он был удивлен, когда ему поверили. Впрочем, чему бы удивляться? Ведь легенду разрабатывал Май, а он всегда все просчитывал от и до, все тридцать три варианта или тридцать пять. Шерлок как-то обмолвился, что даже сценариев для крыши было тринадцать и сам он придумал только пять из них. А уж «Лазарь», включавший, конечно, грузовик, а не ту бурду с батутом, которую Шерлок скормил Андерсону, целиком был на совести его, греговой, любимой рыжей морды.

Вернулся Грег на конспиративную квартиру грязный (и очень вонючий), голодный, злой.