Фандом: Сотня. Если кто-то и разрушит то, что они снова начали в лесу, это будет не Беллами. Пусть лучше ему потом будет стыдно за то, что видит слишком много там, где ничего особенного нет, чем он снова все поломает.
Добавить в моё избранное
17 мин, 1 сек 18773
И ты, и она… Я не знаю. — Мерфи все молчал, и Беллами не мог понять, о чем тот думает и что сейчас скажет, сделает, как отреагирует. Но… Сейчас или никогда. Или сказать, или свалить самому и не возвращаться. — Я хочу быть с вами.
Он наконец смог произнести это вслух, глядя в светлые внимательные глаза, и потому увидел, как настороженность сменяется чем-то совсем другим.
— Так будь, — просто сказал Джон, качнулся вперед, но неуклюже — Мерфи? неуклюже? — замер, словно ждал чего-то. Или не знал — Мерфи? не знал? — что делать дальше. Беллами тоже не знал, но помнил, как тогда у костра… И сейчас руки снова сами притянули к нему Джона, и вполне естественным оказалось прижаться к его виску губами и выдохнуть в не слишком чистое, но аккуратное ухо — такое, что так и тянуло коснуться губами и его, — то, что давно мучило и не давало покоя:
— Ты меня простил?
Тот молчал, и Беллами уже испугался, что сказал не то, что не надо было ворошить, попытался отстраниться, но Джон удержал его:
— За что?
— За все, — не раздумывая, бухнул Беллами все в то же ухо. — За виселицу. За то, как убить хотел потом. За то, что считал себя лучше. Что не доверял, даже когда ты мне жизнь спасал. За то, что…
— За все, давно, — отозвался Джон, перебивая, и выпрямился, ловя взгляд Беллами. — Я так понимаю, что ты меня тоже. И за то, что сдал вас, и что убил ребят, когда ты мне поверил, и за то, что тебя повесил… и что ушел с Джахой. И из Полиса ушел. И из Аркадии потом… Я ж всегда уходил.
Беллами почти не следил за тем, что он говорил, потому что все равно говорил он абсолютные глупости. Зато его губы так красиво двигались… К черту. Он потянулся, левой рукой привлек так и не умолкнувшего Джона к себе за затылок, правой притягивая за плечи еще ближе, и поцеловал — как хотел уже давно, но боялся, что нельзя. А теперь было можно. И Джон ответил на поцелуй, осторожно обхватив его бедра ладонями.
Щелкнул замок двери, Беллами от неожиданности разжал руки, сделал шаг назад, натолкнулся на удивленный вопросительный взгляд серых глаз и мысленно застонал — опять повел себя как трус.
— Мне еще погулять? — спросила Эмори, закрывая за собой дверь.
Снова поднять глаза на Джона Беллами уже не мог, поэтому пробормотал что-то насчет того, что лучше погуляет он, и ринулся к двери. Тот только шаг в сторону сделал, чтобы дорогу не загораживать, и краем уха Беллами услышал саркастичное «ну-ну».
— Вот еще! — А вот Эмори с дороги не ушла. Она надежно загородила подход к двери, и теперь выйти можно было, только отодвинув ее силой. — Никуда ты не пойдешь.
Вот к чему было это «ну-ну».
— Просто, чтобы ты перестал изображать того лося: раз Джон не сказал, так я скажу, — спокойно, с неизменной насмешкой в голосе произнесла Эмори и легонько коснулась его щеки правой рукой, заставляя посмотреть в глаза. — Мы решили, что так будет лучше всем. И мне тоже. Ты мне нравишься, помнишь?
Он помнил. И теперь у него не возникало дурацкого вопроса «в каком смысле». В том самом. В конце концов, из всех девушек, с ним знакомых, только Кларк и Эхо не купились на его природное обаяние…
Вблизи ее губы были похожи на раскрытые лепестки розовой кувшинки, которую Беллами видел в озере неподалеку. Он когда-то читал такие сравнения в книгах, но ни у одной из его девчонок губы на лепестки цветов похожи не были, и он решил, что это просто поэтическая красивость. А теперь понимал, что это не выдуманная метафора, но не каждой девушке так везет с губами. И не каждому парню везет такие губы целовать.
Ему вот — повезло. Им с Джоном.
Мысль о Джоне скользнула мимолетом и испарилась, потому что целоваться с Эмори и думать одновременно оказалось невозможно. На какие-то мгновения он вообще отключился от реальности, вдыхая травяной запах и растворяясь в ощущении первого поцелуя — второго первого поцелуя за сегодня. Если с Джоном он не успел почувствовать ничего, кроме осторожной радости, что ему не мерещится, что все на самом деле — и тут их прервали, то сейчас вся гамма ощущений прокатилась жаркой волной от этих требовательных нежных губ ниже, наливаясь тяжестью в паху.
Правая рука Эмори ласкала его волосы на затылке, наклоняя голову, а левая забралась под футболку и заставила Беллами задохнуться, когда пальцы добрались до сосков. Стоять неподвижно становилось все труднее, а он еще боялся прижать девушку к себе, боялся «распустить руки», хотя все уже было ясно, но мысль о Джоне вернулась, и осознание, что он сейчас где-то рядом стоит и смотрит, одновременно и заводило сильнее, и заставляло держаться, не отпуская себя полностью. Внезапно Беллами уловил колебание и в движениях Эмори, но тут дело было не в Джоне — каким-то шестым чувством он осознал, что рука на его груди дрогнула и неуверенно заскользила прочь вовсе не из-за него.
Он наконец смог произнести это вслух, глядя в светлые внимательные глаза, и потому увидел, как настороженность сменяется чем-то совсем другим.
— Так будь, — просто сказал Джон, качнулся вперед, но неуклюже — Мерфи? неуклюже? — замер, словно ждал чего-то. Или не знал — Мерфи? не знал? — что делать дальше. Беллами тоже не знал, но помнил, как тогда у костра… И сейчас руки снова сами притянули к нему Джона, и вполне естественным оказалось прижаться к его виску губами и выдохнуть в не слишком чистое, но аккуратное ухо — такое, что так и тянуло коснуться губами и его, — то, что давно мучило и не давало покоя:
— Ты меня простил?
Тот молчал, и Беллами уже испугался, что сказал не то, что не надо было ворошить, попытался отстраниться, но Джон удержал его:
— За что?
— За все, — не раздумывая, бухнул Беллами все в то же ухо. — За виселицу. За то, как убить хотел потом. За то, что считал себя лучше. Что не доверял, даже когда ты мне жизнь спасал. За то, что…
— За все, давно, — отозвался Джон, перебивая, и выпрямился, ловя взгляд Беллами. — Я так понимаю, что ты меня тоже. И за то, что сдал вас, и что убил ребят, когда ты мне поверил, и за то, что тебя повесил… и что ушел с Джахой. И из Полиса ушел. И из Аркадии потом… Я ж всегда уходил.
Беллами почти не следил за тем, что он говорил, потому что все равно говорил он абсолютные глупости. Зато его губы так красиво двигались… К черту. Он потянулся, левой рукой привлек так и не умолкнувшего Джона к себе за затылок, правой притягивая за плечи еще ближе, и поцеловал — как хотел уже давно, но боялся, что нельзя. А теперь было можно. И Джон ответил на поцелуй, осторожно обхватив его бедра ладонями.
Щелкнул замок двери, Беллами от неожиданности разжал руки, сделал шаг назад, натолкнулся на удивленный вопросительный взгляд серых глаз и мысленно застонал — опять повел себя как трус.
— Мне еще погулять? — спросила Эмори, закрывая за собой дверь.
Снова поднять глаза на Джона Беллами уже не мог, поэтому пробормотал что-то насчет того, что лучше погуляет он, и ринулся к двери. Тот только шаг в сторону сделал, чтобы дорогу не загораживать, и краем уха Беллами услышал саркастичное «ну-ну».
— Вот еще! — А вот Эмори с дороги не ушла. Она надежно загородила подход к двери, и теперь выйти можно было, только отодвинув ее силой. — Никуда ты не пойдешь.
Вот к чему было это «ну-ну».
— Просто, чтобы ты перестал изображать того лося: раз Джон не сказал, так я скажу, — спокойно, с неизменной насмешкой в голосе произнесла Эмори и легонько коснулась его щеки правой рукой, заставляя посмотреть в глаза. — Мы решили, что так будет лучше всем. И мне тоже. Ты мне нравишься, помнишь?
Он помнил. И теперь у него не возникало дурацкого вопроса «в каком смысле». В том самом. В конце концов, из всех девушек, с ним знакомых, только Кларк и Эхо не купились на его природное обаяние…
Вблизи ее губы были похожи на раскрытые лепестки розовой кувшинки, которую Беллами видел в озере неподалеку. Он когда-то читал такие сравнения в книгах, но ни у одной из его девчонок губы на лепестки цветов похожи не были, и он решил, что это просто поэтическая красивость. А теперь понимал, что это не выдуманная метафора, но не каждой девушке так везет с губами. И не каждому парню везет такие губы целовать.
Ему вот — повезло. Им с Джоном.
Мысль о Джоне скользнула мимолетом и испарилась, потому что целоваться с Эмори и думать одновременно оказалось невозможно. На какие-то мгновения он вообще отключился от реальности, вдыхая травяной запах и растворяясь в ощущении первого поцелуя — второго первого поцелуя за сегодня. Если с Джоном он не успел почувствовать ничего, кроме осторожной радости, что ему не мерещится, что все на самом деле — и тут их прервали, то сейчас вся гамма ощущений прокатилась жаркой волной от этих требовательных нежных губ ниже, наливаясь тяжестью в паху.
Правая рука Эмори ласкала его волосы на затылке, наклоняя голову, а левая забралась под футболку и заставила Беллами задохнуться, когда пальцы добрались до сосков. Стоять неподвижно становилось все труднее, а он еще боялся прижать девушку к себе, боялся «распустить руки», хотя все уже было ясно, но мысль о Джоне вернулась, и осознание, что он сейчас где-то рядом стоит и смотрит, одновременно и заводило сильнее, и заставляло держаться, не отпуская себя полностью. Внезапно Беллами уловил колебание и в движениях Эмори, но тут дело было не в Джоне — каким-то шестым чувством он осознал, что рука на его груди дрогнула и неуверенно заскользила прочь вовсе не из-за него.
Страница 2 из 5
