Фандом: World of Darkness. Эльза Линден очень хотела, чтобы Новая Англия стала столицей искусств. Но выбрала для этого слишком неподходящее время: британцы хотят заграбастать Новую Англию себе, а страдают из-за этого совсем непричастные к политике Сородичи.
Добавить в моё избранное
12 мин, 1 сек 2632
Квентин Кинг III, Принц Бостона, только усмехается в ответ на все жалобы. Говорит, чем метаться да ждать очередного почтового, лучше бы организовала собственную галерею в Провиденсе. А еще лучше — Центр искусств, чтобы взять под свое крылышко всех талантливых художников, писателей, композиторов. Говорит, готов даже профинансировать — не полностью, но существенно. Зачем это ему, малкавиану, считающему себя новым королем Артуром, Эльза не знает, да и знать не хочет. Боится, что слишком прямые вопросы разрушат хрупкую дружбу между ними — насколько Сородичи вообще способны дружить, не увязнув по уши во взаимных услугах и долгах.
Когда приходит очередной почтовый корабль, Эльзе остается в бессильной злобе рвать горло очередного смертного — не только, чтобы насытиться, но чтобы успокоиться. «Ma chère Elsa»… — пишет Этьен. Ну какая она ему дорогая, в самом-то деле?! За щедрыми «avec dévotion infinie» — все то же, что всегда. Вежливый отказ, почти не замаскированные сомнения в том, что Эльза способна позаботиться о сохранности картин («Ах, милая, боюсь, Делакруа не перенесет путешествие через океан»).
Чтобы успокоиться, Эльза рисует. Ее картины никогда не предстанут перед широкой публикой — слишком они вторичны к картинам гениев. Эльзу это не расстраивает: пусть вторичны, пусть она лишь заимствует приемы, манеру и подходы, но то, что она изображает, увидеть дано немногим.
Она поправляет газовые лампы, выставляет на мольберт грунтованный и покрытый белилами холст, тщательно смешивает краски: сегодня она рисует Квентина.
Квентин — фигура с полотен новомодного Россетти. Чистые линии, Флоренция раннего Возрождения, множество деталей. Ряд мелких пуговиц на рукавах, вышивка кельтской вязью — зелень по черному — по вороту. Хотя Эльза и Принц Манчестера-у-моря, но жить она предпочитает в Бостоне под охраной шести «рыцарей» бостонского короля Артура. Эльза не знает, как им удается заставить Шабаш и люпинов держаться подальше от города — Квентин на вопросы только ухмыляется и рисует пальцами в воздухе непонятные каракули.
Говорят, Сородичи Новой Англии организовали несколько групп сопротивления британскому вторжению. Говорят, некоторые из них, несмотря на все противоречия, сотрудничают с Шабашом и даже с люпинами. Говорят, пришлые не останавливаются ни перед чем и даже нарушают правила Камарильи. Квентин на озвученные волнения Эльзы только пожимает плечами, разрешает дать Становление нескольким талантливым Смертным, находящимся под ее опекой, и почти заставляет ее взять сорок тысяч долларов на открытие Центра искусств. Эльза отказывается от титула Принца Манчестера-у-моря и посвящает себя Центру.
На седьмой год переговоров Эльза готова сдаться.
Этьен Моро уперт, упрям и твердолоб, он требует гарантий сохранности полотен, гарантий, данных не только Эльзой. Квентин снова и снова предлагает оплатить ту охрану, которую Этьен сочтет необходимой, но Эльза не хочет принимать эту услугу — у нее смутное ощущение, что ничем хорошим это не кончится. Сама не зная, зачем, приходит к Квентину после каждого нового письма, ругается на Этьена, отказывается от любой предложенной помощи — чтобы, вернувшись домой, успокаиваться у мольберта.
Она все чаще использует битум в красках, рисует темное на темном: пепел, покрывающий городские клумбы, дороги и дома, пепел на океанских волнах, пепел над Бостоном, пепел, пепел, слишком много пепла. Иногда ей кажется, что она утратила способность к игре воображения и, как писал один салемский писатель, способность к одухотворенному наслаждению ей. «Дар творчества, наклонность к нему если не исчезли, то замерли и не проявляли признаков жизни».
«Знаете, дорогая, — пишет Этьен еще через год, — поразмыслив над вашей настойчивостью, я решил»…
Эльза готовится к открытию выставки. В ее жизни больше нет пепла и почти нет ночи: залы галереи освещаются лампами накаливания, которые мало кто может позволить себе; они светят так ярко, что кажутся ярче солнца. Впрочем, Эльза почти не помнит, каким бывает солнце.
В первом зале — ранние картины Делакруа. Жестокость, кровь, смерть — все то, на что до сих пор шипят, плюются и ругаются критики. Да что они вообще понимают в искусстве! Далее — африканский мир, яркий, сонно-яростный, экзотичный. И в последнем зале — невозможное, то, чего никто никогда не видел: наброски и эскизы к поздним фрескам. И — Моне, принадлежащий Эльзе, также ни разу не выставлявшийся до того, «Bebe Jean на Авиньонском Мосту» и«Натурщица Труайона».
— Ты отлично постаралась, — Квентин входит в зал неспешно, неслышно, как будто бы один. За ним клубятся смутные тени, но Эльза не волнуется. Она знает: сейчас не те времена, чтобы Принц Бостона мог позволить себе ходить без охраны. Слишком сложно все вокруг: бостонские ветра доносят до нее слухи, что Шабаш хочет перейти в наступление, что британская экспансия не остановлена, что сопротивление тоже доставляет Квентину хлопот.
Когда приходит очередной почтовый корабль, Эльзе остается в бессильной злобе рвать горло очередного смертного — не только, чтобы насытиться, но чтобы успокоиться. «Ma chère Elsa»… — пишет Этьен. Ну какая она ему дорогая, в самом-то деле?! За щедрыми «avec dévotion infinie» — все то же, что всегда. Вежливый отказ, почти не замаскированные сомнения в том, что Эльза способна позаботиться о сохранности картин («Ах, милая, боюсь, Делакруа не перенесет путешествие через океан»).
Чтобы успокоиться, Эльза рисует. Ее картины никогда не предстанут перед широкой публикой — слишком они вторичны к картинам гениев. Эльзу это не расстраивает: пусть вторичны, пусть она лишь заимствует приемы, манеру и подходы, но то, что она изображает, увидеть дано немногим.
Она поправляет газовые лампы, выставляет на мольберт грунтованный и покрытый белилами холст, тщательно смешивает краски: сегодня она рисует Квентина.
Квентин — фигура с полотен новомодного Россетти. Чистые линии, Флоренция раннего Возрождения, множество деталей. Ряд мелких пуговиц на рукавах, вышивка кельтской вязью — зелень по черному — по вороту. Хотя Эльза и Принц Манчестера-у-моря, но жить она предпочитает в Бостоне под охраной шести «рыцарей» бостонского короля Артура. Эльза не знает, как им удается заставить Шабаш и люпинов держаться подальше от города — Квентин на вопросы только ухмыляется и рисует пальцами в воздухе непонятные каракули.
Говорят, Сородичи Новой Англии организовали несколько групп сопротивления британскому вторжению. Говорят, некоторые из них, несмотря на все противоречия, сотрудничают с Шабашом и даже с люпинами. Говорят, пришлые не останавливаются ни перед чем и даже нарушают правила Камарильи. Квентин на озвученные волнения Эльзы только пожимает плечами, разрешает дать Становление нескольким талантливым Смертным, находящимся под ее опекой, и почти заставляет ее взять сорок тысяч долларов на открытие Центра искусств. Эльза отказывается от титула Принца Манчестера-у-моря и посвящает себя Центру.
На седьмой год переговоров Эльза готова сдаться.
Этьен Моро уперт, упрям и твердолоб, он требует гарантий сохранности полотен, гарантий, данных не только Эльзой. Квентин снова и снова предлагает оплатить ту охрану, которую Этьен сочтет необходимой, но Эльза не хочет принимать эту услугу — у нее смутное ощущение, что ничем хорошим это не кончится. Сама не зная, зачем, приходит к Квентину после каждого нового письма, ругается на Этьена, отказывается от любой предложенной помощи — чтобы, вернувшись домой, успокаиваться у мольберта.
Она все чаще использует битум в красках, рисует темное на темном: пепел, покрывающий городские клумбы, дороги и дома, пепел на океанских волнах, пепел над Бостоном, пепел, пепел, слишком много пепла. Иногда ей кажется, что она утратила способность к игре воображения и, как писал один салемский писатель, способность к одухотворенному наслаждению ей. «Дар творчества, наклонность к нему если не исчезли, то замерли и не проявляли признаков жизни».
«Знаете, дорогая, — пишет Этьен еще через год, — поразмыслив над вашей настойчивостью, я решил»…
Эльза готовится к открытию выставки. В ее жизни больше нет пепла и почти нет ночи: залы галереи освещаются лампами накаливания, которые мало кто может позволить себе; они светят так ярко, что кажутся ярче солнца. Впрочем, Эльза почти не помнит, каким бывает солнце.
В первом зале — ранние картины Делакруа. Жестокость, кровь, смерть — все то, на что до сих пор шипят, плюются и ругаются критики. Да что они вообще понимают в искусстве! Далее — африканский мир, яркий, сонно-яростный, экзотичный. И в последнем зале — невозможное, то, чего никто никогда не видел: наброски и эскизы к поздним фрескам. И — Моне, принадлежащий Эльзе, также ни разу не выставлявшийся до того, «Bebe Jean на Авиньонском Мосту» и«Натурщица Труайона».
— Ты отлично постаралась, — Квентин входит в зал неспешно, неслышно, как будто бы один. За ним клубятся смутные тени, но Эльза не волнуется. Она знает: сейчас не те времена, чтобы Принц Бостона мог позволить себе ходить без охраны. Слишком сложно все вокруг: бостонские ветра доносят до нее слухи, что Шабаш хочет перейти в наступление, что британская экспансия не остановлена, что сопротивление тоже доставляет Квентину хлопот.
Страница 2 из 4
