Бостонский кармин

— Не волнуйся, у нас революции не будет, — Квентин останавливается у этюдов к «Свободе, ведущей народ». Долго смотрит, потом переходит к «Гибели Набонида». — Я способен удержать город.

— Я не волнуюсь, — чуть растерявшись отвечает Эльза, — я знаю, что ты — лучшее, что могло случиться с Бостоном.

— Ну что ты, — смеется Квентин, — я просто чуть более дальновиден, чем многие. А лучшее — это ты и твои картины. Знала бы ты, как я хочу однажды посетить твою персональную выставку.

Эльза задумывается. Портреты, пейзажи, натюрморты, все, что она делает в последние годы — про ту Новую Англию, что принадлежит детям Каина. Про ее Новую Англию. Она бы не прочь показать другим, какими она их видит. Вот только последние картины — пепел, пепел, пепел. Слишком много пепла, серого, черного, страшного.

— Давай посмотрим, как пройдет эта выставка, — отвечает она, — и тогда решим. Быть может…

Она не заканчивает фразу, но Квентину и этого хватает. Он уходит, уводит с собой размытые серые — пепельные! — тени. Эльза еще раз, сотый, наверное, осматривает галерею: все должно быть идеально; возвращается домой, поужинав по дороге.

На следующую ночь она долго стоит перед дверью галереи, прежде чем открыть дверь. Каждая ночь приближает открытие. Но Эльза так долго добивалась картин Делакруа, что хочет растянуть время, растянуть это настоящее на подольше. На фасаде здания напротив галереи кто-то темно-серой краской намалевал какие-то загогулины — Эльза ясно видит это, прежде, чем открыть двери.

Внутри пахнет пылью и пеплом, внутри пахнет смертью и сырыми холстами. Эльза включает свет и от входа видит: на месте «Гибели Набонида» — треснувшая рама, обрывки холста, осыпавшаяся краска.

Прошлое, настоящее и будущее сходятся в одной точке, и Эльза знает, как все будет: она дойдет до того, что раньше было картиной, увидит, что кто-то безнадежно испортил, разорвал ее, уничтожил, разрушил, разнес в клочья, раз…

С негромких хлопком перегорают электрические лампы.

Уильям Билтмор — фигура с картин Миревельта. Не маньеристские экзерсисы, конечно, но парадный портрет: многообразие черного, резкий контраст между темными одеждами и белой кожей, одна и та же застывшая поза — в три четверти от смотрящего, ровный спокойный взгляд, выраженные верхние веки. Почти что гравюра, почти привет из семнадцатого века.

Эльза подумала, что это логично: встретиться с ним сейчас, когда у нее не осталось ни будущего, ни настоящего. Только прошлое, которое внезапно встретило еще более старые времена.

Четыре месяца назад она поддалась Зверю. Стоя у уничтоженной картины Делакруа, вглядываясь в оставшиеся обрывки, чувствовала, как Зверь замещает собой сознание самой Эльзы. Когда Зверь успокоился, она долго смотрела на свои руки в ярком кармине красок, постепенно понимая: ее Зверь оказался хуже неизвестного вандала. Зверь отомстил за «Гибель Набонида», уничтожив «Bebe Jean на Авиньонском Мосту» и«Натурщицу Труайона». И никак никому нельзя доказать, что Эльза не имела отношения к Зверю. Имела — как и все остальные дети Каина вынуждены жить со своими Зверями.

Открытие выставки было сорвано. Она долго искала того, кто вломился в ее галерею, но любая ниточка, на которую она натыкалась, неизменно обрывалась у нее в руках. Лишь когда Этьен прислал гневное письмо, в котором сообщал, что никогда больше ни один тореадор не будет иметь дело с Эльзой Линден, она пошла к Квентину.

Принц Бостона слушал внимательно, сочувствовал, уговаривал не сходить с ума («В Новой Англии достаточно сумасшедших, милая Эльза!»), обещал помочь в поисках. Короли всегда держат свое слово, и уже через два месяца Квентин, не глядя Эльзе в глаза, сказал:

— Я знаю, что случилось с картиной. Я могу познакомить тебя с тем, кто ее уничтожил.

— Познакомить? — Эльза подумала, что вряд ли это слово может хоть как-то описать то, что произойдет между ней и тем, кто разрушил ее репутацию.

— Познакомить, — уверенно повторил Квентин. — Он сам — вереница сбывшихся снов, ты вряд ли сможешь хоть что-то предпринять против него.

— А ты? Твои рыцари? — Эльзе очень хотелось спросить, помогут ли они ей, но задавать такой вопрос прямо было нельзя, она чувствовала это.

Квентин молчал. Эльза видела, что ему нестерпимо хочется ей что-то объяснить, сказать, и в то же время — говорить было нельзя. «Кто посмеет что-то запретить Принцу Бостона?!» — с внезапным ужасом подумала Эльза.

— Я познакомлю тебя с ним. И быть может, вы с ним найдете общий язык.

Через несколько ночей Эльза вошла в особняк Квентина, поднялась по лестнице. Квентин стоял у дверей своего кабинета, крутил в руках кинжал.

— Его зовут Уильям Билтмор. Он — мой советник. Он внутри.

— А ты? — Эльзе не хотелось заходить внутрь одной.

— Он ждет.

Теперь же она стояла, рассматривая Билтмора: маньеризм, голландская живопись, контраст, пепел.