Язычница

Она словно смеялась Ветте в лицо, словно твердила с упорством, достойным лучшего применения — «он всё равно мой». Она словно усмехалась и говорила с презрением — «богиня любви тут я». Она словно хохотала и шептала с ядом, что плескался у неё на губах — «тебе нечего даже соваться». И Ветте от этого становится не по себе, пусть она и пытается скрыть свой страх перед этой красивой гордой женщиной, потому что само чувство страха княжне кажется недостойным девушки из дворянского рода. Недостойным той, у кого тоже есть гордость.

Ветте ужасно стыдно. Стыдно даже видеть, как её муж, ещё не отойдя от алтаря, принялся почти что изменять ей. При всех. В открытую. Будто бы Ветты Певн не существует вовсе. Пусть она и твердит себе, что это не ей нужно стыдиться, её щёки пылают от стыда. Девушка едва может смотреть на танцующих вместе Сибиллу и Актеона. Это зрелище кажется ей таким унизительным, что она едва может совладать с собой. И всё-таки Ветта не может отвести от них двоих взгляда.

— Я не умею танцевать, — шепчет она виновато. — Правда, не умею. Вы же видели — я оттоптала ему все ноги!

Ветте хочется закричать. Закричать, затопать ногами, вцепиться ногтями в руку Актеона и кричать на него, кричать до тех пор, пока он не захочет её выслушать. Но она старательно твердит себе, что такое поведение будет просто бессмысленным с её стороны. И что она опозорит имя своего отца, если провернёт нечто такое. Ветта прекрасно понимает, как это будет выглядеть её поведение со стороны, если она позволит себе совершить что-то подобное. Так поступать нельзя. Нельзя показывать, что тебе не всё равно. Даже если это так… И если Ветта хочет быть княгиней, она должна быть не только смелой. Она должна быть сильной. И уметь скрывать свои эмоции, уметь закрывать глаза на то, как её будет унижать своими изменами её супруг.

Киндеирн молчит, и Ветта уже представляет брезгливое выражение на его лице — Астарны относились к танцам столь же трепетно, как и к владению оружием. Ей всё кажется, что она поведала ему какую-то ужасную правду о себе — как если бы она рассказала ему, будто бы отравила тысячу младенцев и заставила кого-то пить их кровь. Ветта словно наяву видит его презрительную ухмылку.

Но алый генерал лишь улыбается. Кажется, он вовсе не считает её глупой или нелепой. Смотрит всё так же дружелюбно, как и несколько минут назад. И Ветте самой хочется рассмеяться. На минуту все мысли об Актеоне и о том, что ждёт её, покидают Ветту Певн (она не хочет думать, что теперь должна называться Изидор), на минуту ей кажется, что все эти церемонии, весь этот пир не могут казаться ей важными. Ветте кажется, что вот-вот сейчас может произойти что-то, что полностью изменит её жизнь, что может сделать её счастливой… В какой-то момент девушка перестаёт видеть обнажённые плечи Сибиллы, перестаёт видеть взгляды Актеона, который едва ли может заметить хоть что-нибудь помимо великой княжны.

Алый генерал протягивает Ветте руку. И теперь девушка может смотреть только на тот перстень из белого золота с рубином. Что-то в этой вещи есть такого зловещего, что княгиня — ей стоит приучить себя думать, что она теперь не может называться княжной — не может решить, чего ей хочется больше — отшатнуться в ужасе и убежать или прикоснуться, почувствовать магическую силу этого предмета… Ветте нравится этот перстень, ей кажется, что нечто подобное может стать символом чего-то страшного, пугающего, как кости, в виде которых отлита оправа для камня, чего-то кровавого, как этот яркий, почти сверкающий рубин. Что же это такое — отец как-то говорил ей, что на подобные вещи, почти что артефакты, ей совсем не стоит смотреть. Что-то вроде родовых привилегий, которые порой были для девушки слишком непонятными и тяжёлыми — Певны были домом летописцев. Они должны были записывать то, что происходило в Ибере, рассказывать будущим поколениям истории, которые уже давно были бы забыты. Только вот Ветта никогда не любила сказки, предания и пророчества. Всё прошедшее казалось ей лишь жалкой дымкой воспоминаний, а будущее лишь миражом. Жить надо настоящим. Только настоящим. Только сегодняшним днём.

Киндеирн старше самого Ибере. Он появился ещё до того, как императрица решила создать этот мир. Он настоящий герцог — даже в своей нарочитой грубости, даже в своей простой одежде, совсем небогатой. И Ветте кажется, что она видит его. Его настоящего за этой бесконечной насмешливой улыбкой, которая никогда не покидала его лица с тех самых пор, как он обвенчался с Марией ГормЛэйт. Ветте кажется, что ей предоставилась возможность понять этого демона, понять самого алого генерала — отец бы гордился ей, если бы она сумела написать что-нибудь про этого мужчину. Отец гордился бы Веттой, если бы она смогла сделать это. И девушке безумно хочется, чтобы всё было именно так. Поэтому она больше не обращает никакого внимания на своего супруга. Всё-таки, старший герцог Астарнский куда интереснее наследного изидорского князька.