Шаг в сторону

Нас попытались вывести из игры первыми, но мы вступили в бой и вполне удачно держали оборону до первого Непростительного. Оказалось, что убивать сложно. А после так трудно отрешиться от чувств, от ненужных, пагубных эмоций. Продолжать драться, сжимая в руках волшебную палочку, которая стала такой родной ещё со школы. И больно, безумно больно, когда друг и напарник умирает, нелепо споткнувшись и выпустив из рук свою палочку. А ведь если бы была запасная, то он мог бы ею воспользоваться. Был бы шанс. И мне всего-то нужно было бы сделать шаг в сторону и прикрыть его щитом.

Но палочки не было, и какой теперь смысл думать о том, как могла бы закончиться схватка, наведайся я накануне в Лютный переулок?

Домой я не пошла. Фрэнк все еще был в командировке. Наша квартира без него казалась холодной и мрачной, а ещё душной. Столь любимые Августой фиалки соседствовали на подоконнике с гибискусом, создавая безумно сладкий аромат, дразнящий и чуть приторный. И сколько бы я не проветривала комнаты, он не исчезал. Казалось, что запах красных цветов въелся в сами стены, вещи и даже в нашу кожу.

Но больше всего меня пугала тишина. Я мечтала, что когда-нибудь она заполнится детским смехом и топотом маленьких ножек. К сожалению, Фрэнк не хотел заводить детей. «Не время, — говорил он, — идёт война».

Я почти ненавидела его за эти слова, за зелье, которое приходилось варить и регулярно пить трижды в неделю. За горький вкус во рту — полынный и гадкий. За ощущение усталости и разочарование после секса. Поэтому я сбегала к Барти. Ведь он был своим, родным, изученным до кончиков пальцев. Крауч никогда ничего от меня не требовал.

Трансгрессировав в переулок рядом с домом Барти, я настороженно осмотрелась. Нужно было быть осторожной. Они-то, Пожиратели, знали нас поименно, а вот нам оставалось только гадать, кто скрывался под серебряными масками.

Вокруг было спокойно, безлюдно и уныло. Погода ничуть не улучшилась, по-прежнему моросил дождь. Холодные капли падали на лицо, несколько задержались на губах, и я невольно провела по ним языком. Было удивительно хорошо, свежо. Воздух стал чище, и все посторонние запахи исчезли — остался только тяжелый и влажный аромат дождя.

Постучав в дверь квартиры Крауча, я замерла, ожидая, когда меня впустят. Барти не так давно стал жить отдельно от родителей, поэтому в квартире до сих пор царил бардак. Чемоданы стояли в коридоре, некоторые были ещё не распакованы. «Нет времени. Вот придут выходные — я всё-всё сделаю!» — обещал он. И забывал то ли из-за рассеянности, то ли из-за лени.

— Заходи, — Крауч открыл шире дверь. — У меня на ужин будет рагу, сам готовил.

В его голосе чувствовалась гордость. Я, хмыкнув, полюбопытствовала:

— А почему тогда пахнет горелым?

— Чтоб его! — воскликнул друг, опрометью бросившись на кухню.

Прикрыв входную дверь, я заперла её несколькими заклинаниями понадёжнее и пошла следом за Барти.

Рагу было безнадежно испорчено. Ужинали мы кофе и крекерами. В тишине, но она не тяготила меня. Было уютно. Светлые волосы Барти смешно топорщились в разные стороны, и мне всё время хотелось пригладить их рукой, но я сдерживала порыв. Приходилось сдерживать, ведь мы с ним и так зашли слишком далеко.

В какое-то мгновение мне надоело наблюдать за тем, как он читает газету, озабочено морща лоб. Барти-клерка я недолюбливала, а вот школьного приятеля и раздолбая обожала. Забрав у него Пророк, я поманила друга пальцем, чтобы он наклонился. А потом, когда он повёлся на уловку, легко поцеловала в губы. Он не возразил, даря мне восхитительный поцелуй с терпким привкусом кофе.

Позже были привычные, но такие необходимые ласки, поскрипывающий диван и прерывистое дыхание. Барти в постели был жадным, эгоистичным, но мне нравилось. Ведь, даже закрыв глаза, я не могла спутать его с Фрэнком. А всё дело в запахе: дождливом, пронзительном, мятежном — мне его всегда было мало.

После, лёжа рядом, я всегда клала руку ему на сердце, чувствуя кожей ровные, приглушённые удары. И мне казалось, что они у нас одни на двоих. Я не любила Барти, но он был мне нужен как панацея от всех моих проблем.

— Ведь это всё несерьёзно, правда? — иногда спрашивал он меня.

— Правда, — подтверждала я. — Всё скоро закончится.

У нас были правила: я никогда не оставалась у него ночевать, он никогда меня не провожал. За полгода таких отношений выработался свой определенный ритм, состоящий из полунамёков. Они жутко раздражали Барти, и он, словно в отместку, перестал во время нашей близости снимать всю одежду. Всегда оставлял рубашку: расстёгнутую, помятую или даже порванную — не важно, она всегда была на нём.

Впрочем, к чудачествам друга я уже давно привыкла.

Метка была отвратительной. Чёрный череп со змеей, выползающей изо рта, казался живым. А вот кожа, на которой он был выжжен, — мёртвой.