Фандом: Гарри Поттер. Мы все скучаем. Нам всем надоедает такая жизнь. Мы все хотим ее изменить. Хотя бы один раз, на пять минут. Но помни: эти пять минут пройдут. Пока все очень мило и забавно. Это вроде бегства. Вроде экскурсии.
Добавить в моё избранное
18 мин, 53 сек 12469
— Запомните, как она выглядит, — Аластор Муди ткнул пальцем в Метку. — Её нельзя ничем скрыть: ни иллюзией, ни оборотным зельем, ни чарами маскировки. Метка может быть у вашего соседа, друга, коллеги. Да у кого угодно! Но, — он сделал паузу, — вы должны понять одну вещь: её принимают добровольно. Каждый из Пожирателей Смерти знает, на что идёт, поэтому жалость может стоить вам жизни. Запомните это хорошенько или ищите новую работу. Я не потерплю среди авроров слабаков и слюнтяев!
Я была полностью согласна с шефом. Какая могла быть жалость? Какое сочувствие? Понимание? Лишним, всё было лишним. Глядя на мальчишку-Пожирателя, испуганно смотревшего на шефа, я ощущала лишь слабый интерес. И желание задать ему один единственный вопрос: «Зачем он принял Метку?» Но разве он бы мне ответил?
Войдя в кабинку лифта, я встретила Крауча-старшего — отца Барти — и, поздоровавшись, отошла в сторону — рядом с этим человеком я чувствовала себя неуютно. Он совершенно не был похож на своего сына. Я отлично понимала чувства друга, его обиду, боль. Трудно было остаться собой рядом с таким человеком, особенно, когда ты не мог оправдать его надежд. Барти в шутку называл себя «папочкиным разочарованием», но это был смех сквозь слёзы. Когда годами не можешь добиться понимания от родного человека, устаёшь бороться, что-то доказывать, спорить. Зачем? Ведь он все равно пройдет мимо, даже не заметив твоих усилий.
С работы мы возвращались вместе. В последний месяц я стала проводить больше времени дома у Барти, чем у себя. Привыкла, наверное, но это было опасно — кто-то мог узнать.
— А я сегодня видела твоего отца, — сказала я, искоса наблюдая за его реакцией на мои слова.
— Ходит всё такой же кислый, как лимон? — улыбнулся друг. Затем вздохнул и попросил: — Не надо говорить о нём. Пожалуйста.
Я кивнула и, встав на цыпочки, легко прикоснулась губами к его щеке. Он улыбнулся, чуть застенчиво, мило. Всё-таки мой Барти был хорошим человеком.
Ночью в него как будто вселился бес. Он был на удивление настойчивым, первым начав меня целовать. Затащил на наш диван и стал стаскивать мантию. Жадно покрывая поцелуями шею, ключицы, покусывая грудь, руками он начал расстёгивать молнию на маггловских брюках — сегодня опять была моя очередь патрулировать улицы. Когда я осталась в одном белье, Барти уложил меня на спину и раздвинул ноги. Дышала я тяжело, взгляд блуждал по стенам и потолку. Было невероятно трудно на чем-то сосредоточиться. Когда он лёг сверху, я стянула опротивевшую мне рубашку с его плеча и укусила, а потом лизнула влажную, пахнущую дождём кожу. Он хрипло застонал, перехватывая мои руки и не давая снять последнюю вещь, которая оставалась на нём. Сама-то я давно уже была голой. Фыркнув как рассерженная кошка, я обхватила его ногами за талию, притягивая к себе близко-близко, растворяясь в карих, голодных глазах, запуская пальцы в светлые волосы. В ушах набатом стучала кровь, и я никак не могла понять, чьё сердце бьётся так громко: его, моё, наше?
Да, наше. Улыбнувшись, я прошептала:
— Барти… люблю…
И пусть завтра я наверняка пожалею о своих словах, но сейчас они были необходимы нам обоим.
Утром я впервые проснулась в объятиях Барти. Он спал, забросив одну руку за голову, а другой обнимая меня. Было так просто, так естественно лежать рядом с ним, чувствовать на губах вкус его поцелуев — сладких, как джем. Я осторожно высвободилась из-под его руки и села на диване. Потянулась, откинула с глаз непослушные волосы и замерла, удивленно рассматривая его левую руку. Рубашка в результате наших ночных баталий лишилась пары пуговиц, в том числе и на манжетах. Ткань сбилась, открывая полоску белой кожи и что-то продолговатое, похожее на змею, на предплечье.
Сглотнув, я бросила быстрый взгляд на Барти — он спал. Протянув руку, аккуратно потащила вверх рукав и замерла, ошеломлённо глядя на Метку.
Было такое впечатление, словно меня с размаху ударили по голове, оглушая и тем самым делая безмолвным зрителем. Я не хотела верить своим глазам. Это ведь шутка, правда? Наверняка Барти сейчас откроет глаза и скажет какую-то милую глупость, а я облегчённо рассмеюсь. И мы забудем об этом розыгрыше, как о старой разбитой чашке или потерянной пуговице. Ведь правда?
Но Барти не просыпался, Метка не исчезала, а мне по-прежнему хотелось закричать от ужаса. И всё, что я смогла сделать, — опустить ткань его рукава как можно ниже и сбежать из его объятий, из его квартиры, из его жизни. Впервые я испугалась настолько сильно, что потеряла контроль над ситуацией.
День я провела словно в бреду. Соврав, что заболела, отпросилась с работы и заперлась в нашей с Фрэнком квартире. Никого не хотелось видеть. Более того, я опасалась, что в таком состоянии не смогла бы удержать язык за зубами. А о Барти нельзя никому рассказывать. Даже страшно подумать, что Крауч-старший сделал бы, узнав, что его единственный сын стал Пожирателем Смерти.
Я была полностью согласна с шефом. Какая могла быть жалость? Какое сочувствие? Понимание? Лишним, всё было лишним. Глядя на мальчишку-Пожирателя, испуганно смотревшего на шефа, я ощущала лишь слабый интерес. И желание задать ему один единственный вопрос: «Зачем он принял Метку?» Но разве он бы мне ответил?
Войдя в кабинку лифта, я встретила Крауча-старшего — отца Барти — и, поздоровавшись, отошла в сторону — рядом с этим человеком я чувствовала себя неуютно. Он совершенно не был похож на своего сына. Я отлично понимала чувства друга, его обиду, боль. Трудно было остаться собой рядом с таким человеком, особенно, когда ты не мог оправдать его надежд. Барти в шутку называл себя «папочкиным разочарованием», но это был смех сквозь слёзы. Когда годами не можешь добиться понимания от родного человека, устаёшь бороться, что-то доказывать, спорить. Зачем? Ведь он все равно пройдет мимо, даже не заметив твоих усилий.
С работы мы возвращались вместе. В последний месяц я стала проводить больше времени дома у Барти, чем у себя. Привыкла, наверное, но это было опасно — кто-то мог узнать.
— А я сегодня видела твоего отца, — сказала я, искоса наблюдая за его реакцией на мои слова.
— Ходит всё такой же кислый, как лимон? — улыбнулся друг. Затем вздохнул и попросил: — Не надо говорить о нём. Пожалуйста.
Я кивнула и, встав на цыпочки, легко прикоснулась губами к его щеке. Он улыбнулся, чуть застенчиво, мило. Всё-таки мой Барти был хорошим человеком.
Ночью в него как будто вселился бес. Он был на удивление настойчивым, первым начав меня целовать. Затащил на наш диван и стал стаскивать мантию. Жадно покрывая поцелуями шею, ключицы, покусывая грудь, руками он начал расстёгивать молнию на маггловских брюках — сегодня опять была моя очередь патрулировать улицы. Когда я осталась в одном белье, Барти уложил меня на спину и раздвинул ноги. Дышала я тяжело, взгляд блуждал по стенам и потолку. Было невероятно трудно на чем-то сосредоточиться. Когда он лёг сверху, я стянула опротивевшую мне рубашку с его плеча и укусила, а потом лизнула влажную, пахнущую дождём кожу. Он хрипло застонал, перехватывая мои руки и не давая снять последнюю вещь, которая оставалась на нём. Сама-то я давно уже была голой. Фыркнув как рассерженная кошка, я обхватила его ногами за талию, притягивая к себе близко-близко, растворяясь в карих, голодных глазах, запуская пальцы в светлые волосы. В ушах набатом стучала кровь, и я никак не могла понять, чьё сердце бьётся так громко: его, моё, наше?
Да, наше. Улыбнувшись, я прошептала:
— Барти… люблю…
И пусть завтра я наверняка пожалею о своих словах, но сейчас они были необходимы нам обоим.
Утром я впервые проснулась в объятиях Барти. Он спал, забросив одну руку за голову, а другой обнимая меня. Было так просто, так естественно лежать рядом с ним, чувствовать на губах вкус его поцелуев — сладких, как джем. Я осторожно высвободилась из-под его руки и села на диване. Потянулась, откинула с глаз непослушные волосы и замерла, удивленно рассматривая его левую руку. Рубашка в результате наших ночных баталий лишилась пары пуговиц, в том числе и на манжетах. Ткань сбилась, открывая полоску белой кожи и что-то продолговатое, похожее на змею, на предплечье.
Сглотнув, я бросила быстрый взгляд на Барти — он спал. Протянув руку, аккуратно потащила вверх рукав и замерла, ошеломлённо глядя на Метку.
Было такое впечатление, словно меня с размаху ударили по голове, оглушая и тем самым делая безмолвным зрителем. Я не хотела верить своим глазам. Это ведь шутка, правда? Наверняка Барти сейчас откроет глаза и скажет какую-то милую глупость, а я облегчённо рассмеюсь. И мы забудем об этом розыгрыше, как о старой разбитой чашке или потерянной пуговице. Ведь правда?
Но Барти не просыпался, Метка не исчезала, а мне по-прежнему хотелось закричать от ужаса. И всё, что я смогла сделать, — опустить ткань его рукава как можно ниже и сбежать из его объятий, из его квартиры, из его жизни. Впервые я испугалась настолько сильно, что потеряла контроль над ситуацией.
День я провела словно в бреду. Соврав, что заболела, отпросилась с работы и заперлась в нашей с Фрэнком квартире. Никого не хотелось видеть. Более того, я опасалась, что в таком состоянии не смогла бы удержать язык за зубами. А о Барти нельзя никому рассказывать. Даже страшно подумать, что Крауч-старший сделал бы, узнав, что его единственный сын стал Пожирателем Смерти.
Страница 3 из 6
