Его сердце

Он не был в Лоуренсе больше года, с того времени, как дал себе слово оказываться там как можно реже. Каждый раз раны становились глубже, а он сознательно резал себя на куски. До двадцати лет он приезжал в Лоуренс каждый месяц, чтобы издалека понаблюдать за своей семьей — бывшей семьей — и убедиться, что им ничего не угрожает, что у них все хорошо. Так он обманывал самого себя. Бобби сначала орал, грозился запереть его к чертовой матери, но понимал, что останавливать не имеет права. Смирился, хотя и смотрел каждый раз недовольно, когда Дин, взяв со стола ключи, бросал: «Я домой, скоро вернусь».

Неизменно прячась за кустами, он смотрел, как отец возится со стареньким фордом, как мама занимается в садике своими розами, а Сэм со скрупулезностью педанта косит газон — то, что когда-то делал сам Дин. У Бобби нет и никакого намека на газон, так что он успел давно забыть, как это делается. Сжимая кулаки до впившихся в ладони ногтей, Дин слушал их смех, их беззаботные разговоры, грелся их улыбками, адресованными не ему, тонул в их мимолетных объятиях, тепло которых он забыл, узнавал крохи из их жизни, в которой ему больше не было места.

Ни разу за три с половиной года он не услышал своего имени в их разговоре. Стерто, такого абонента больше не существует.

Ему почти стукнуло двадцать один, когда что-то в нем, наконец, надломилось. Это был последний раз перед долгим перерывом, когда он снова в один из спокойных дней взял ключи и, усмехнувшись самому себе, тяжелой поступью направился к двери. «Я к Винчестерам, скоро вернусь домой», сказал он Бобби тогда, и это оказалось кодовыми словами.

Боль никуда не ушла, но осела густым осадком на сердце, спряталась за несколькими бетонными стенами и лишь иногда проскальзывала наружу в кривых ухмылках, сутулой позе и слишком блестящих глазах. Боль стала его подругой, постоянным спутником и напоминала ему о том, что он все еще жив.

Сейчас, гоня Импалу по трассе со скоростью в почти шестьдесят миль в час, сжимая руль до побелевших костяшек, Дин знает не то, что его собственная семья предала его, отказалась от него, он знает то, что обязан ее спасти от любой, даже малейшей, опасности. Знает, что, какими бы они ни были, они все равно остаются его семьей. Знает, что будет к ним возвращаться, даже получая в ответ все новые и новые раны. Будет любить, не требуя любви взамен. Будет любить за всех.

Дин хорошо помнит тот день, разделивший его жизнь на «до» и«после». Он возвращался из школы после тренировок и почему-то решил срезать путь по задворкам, хотя никогда раньше этого не делал. Помнит, как услышал ужасающий крик девушки, а потом заметил и ее саму в руках какого-то ублюдка. Помнит, как рванул на помощь, бросив сумку на грязный асфальт, как снес обидчика на землю и резко развернул к себе, чтобы набить ему морду. И в следующий момент сползал вниз по кирпичной стене, отброшенный непонятной силой, и единственное, что видел перед собой — полную пасть ужасающих зубов и желтые страшные глаза.

Он бы погиб в тот день — хотя и спас бы девушку, которая успела убежать, пока тварь отвлекалась на него, — если бы не Бобби. Возник из ниоткуда и перевернул всю его жизнь с ног на голову, впустил монстров в ночь и повесил сверкающий знак опасности над головой.

Но Дин никогда его в этом не винил. Были моменты жгучего отчаяния, когда хотелось выть, царапать стены от этой несправедливости, что он — здесь, уже весь в шрамах, рискует своей жизнью ради спасения людей, большинство которых даже слов благодарности не скажет, не узнает об этом, пока вся его семья вечерами пьет чай с зефиром и смотрит интеллектуальные игры по ТВ. Нет, Бобби он не винил. Понимал, что это был только его выбор, и он сделал бы его снова, если потребовалось.

Он сделал один выбор, его семья — другой и выкинула его из своей жизни, как слепого котенка.

— Дин? Почему ты не спишь? Господи, что ты делаешь? Что это? Столовые приборы? Серебряные? Ты что, воруешь?! Дин! Ты… Боже… Дин, послушай нас, Дин. Они заставляют тебя воровать, да? Им нужны деньги? Дин, они бьют тебя? Боже, Джон, конечно, они бьют его, он уже месяц ходит весь избитый! У него рука сломана! Дин, послушай, расскажи нам, мы поймем. Ты связался с какими-то ублюдками, которые манипулируют тобой? Дин, это наркоманы? Но ты же… ты же не принимаешь, да? Дин, мы тебе поможем, ты только расскажи, мы не бросим тебя, Дин…

Он тогда сорвался. Покаялся во всем. Надеялся на понимание. Признался, что учится быть охотником на сверхъестественных тварей, которых полно, спасает людей от опасности, о которой они даже не подозревают, спасает от гибели, рассказал о существовании призраков, вампиров и остальной нечисти. Тихо и спокойно, будто читал лекцию, смотря родителям прямо в глаза, и пытался увидеть в них что-то, кроме ужаса. Ужаса, как он потом понял, не из-за того, что они поверили ему, а из-за того, кем он стал для них.

— Отправляйся спать, Дин. Завтра поговорим.