Фандом: Сверхъестественное. Полумрак в баре прячет глаза, прячет потухший взгляд и израненное сердце старшего сына Мэри Винчестер, о существовании которого, кажется, все забыли.
Добавить в моё избранное
39 мин, 55 сек 4044
Сейчас поздно.
А рано утром за ним приехали, чтобы забрать в психушку. Вот тогда он начал вопить, срывая голос, не веря, что единственные родные люди могут так с ним подступить. Просил позвонить Бобби по номеру в его телефоне, просил выслушать его, ведь он все докажет, докажет, что они не сумасшедшие, но в ответ он получал лишь тихие увещевания. Будто они разговаривали с… душевнобольным.
— Мам, позвони ему, позвони! Позвони, слышишь! Я не сошел с ума, я говорю правду, он все скажет! Я видел вампиров и призраков, они есть, я не вру! Мама, поверь мне!
Он стих и смирился где-то на половине пути в клинику. Родители ехали следом на своей машине, пока он трясся в жестком, неудобном фургоне, привязанный к кушетке по рукам и ногам. В клинике он притворился равнодушным ко всему, осознав, что лучшим для него будет не сопротивляться, потому что доза препаратов, которую ему собирались вводить, и так была слишком велика, чтобы он порой перестал осознавать, где он и кто он.
Родители к нему больше так и не приехали. Уезжая в тот, первый раз, они пообещали ему, что все будет хорошо, — а мама еще и плакала — и вышли за дверь, чтобы больше не вернуться. Он не смотрел им вслед. Все время, пока они разговаривали с ним, он лежал, отвернувшись к стене, и не слушал их — как они до этого не слушали его.
Дин горько усмехается и немного сбавляет скорость. Линия на асфальте перестает быть одним смазанным пятном. Каждый раз на этой трассе воспоминания о том дне завладевают им и сбивают с пути.
Лишь года три назад он смог трезво посмотреть на эту ситуацию, смог понять, что у родителей просто не было другого выбора. Любой на их месте решил бы, что человек, с пеной у рта доказывавший существование монстров, в которых и сам раньше не верил, скорее всего, свихнулся. Дин понял, что они упекли его в психушку не для того, чтобы избавиться от него, а чтобы помочь — если эту помощь они считали помощью.
Он понял, почему его бросили в клинику, но не смог понять, почему бросили одного. Так и не смог.
Через месяц ему удалось сбежать, — он и сам толком не помнит, как это случилось. Босиком, одетый в больничную форму, он угнал мотоцикл со стоянки и приехал домой. Он не собирался прощаться, хотел лишь забрать вещи и тихо уехать, но не смог пробраться к себе незаметно. Родители проснулись и здорово напугались, увидев его, — он прекрасно заметил страх в их глазах.
— Дин, как ты здесь оказался? Ты сбежал?! Дин, ты не должен быть здесь, ты должен лечиться. Мы скоро забрали бы тебя, зачем ты сбежал, Дин?
Он слышит топот бегущих по лестнице ног и, подняв голову, разглядывает Сэма, который медленно подходит к ним и встает рядом с родителями. Он даже не осознавал весь этот месяц, как же сильно скучал по нему. Дин легко улыбается — а Сэма вдруг передергивает, брат делает чуть заметный шаг назад и опускает глаза.
Больно. Будто раскаленная стрела впивается в сердце и поворачивается, поворачивается без конца…
Он снова смотрит на родителей, но больше не видит их. Не слушает, как они разговаривают с ним как с пятилеткой. Как с психом.
— Дин, послушай… Мы сейчас позвоним доктору Ричардсу, он приедет и заберет тебя. Ты должен еще немного там полечиться, и тогда мы заберем тебя, и все станет как прежде. Все будет хорошо, Дин, только ты больше не убегай оттуда. Не возвращайся, Дин, не возвращайся сам…
— Вы мне не верите? — тихо спрашивает он, и сердце отстукивает короткие удары в ожидании приговора.
Мама вместо ответа пытается незаметно взять телефон со стола, и стрела наконец-то вылетает наружу, оставляя сквозную дыру.
Развернувшись, он бросается в свою комнату, захлопывает за собой дверь. Судорожно, как попало скидывает первые попавшиеся вещи в спортивную сумку, переодевается за минуту и выскакивает обратно. С грохотом слетев по лестнице, он вдруг резко останавливается посреди кухни, будто врезавшись в стену. Он медленно подходит к младшему брату и смотрит на него, запечатлевая его образ в памяти, как оттиск далекого прошлого на камне.
Он слышит как сквозь вату мамин возглас «Не подходи к нему!», но он как эхо — тихий и совершенно неважный.
Он жадно вглядывается в лицо брата, не зная, увидит ли Сэма снова. Брат — единственный человек, который не бросил бы его по своей воле.
Поднимает руку, чтобы положить ее Сэму на плечо, но застывает, так и не донеся ее, когда Сэм вдруг замирает, как загнанный в ловушку зверь, и в следующее мгновение отшатывается от него как от прокаженного со страхом на лице.
— Не подходи ко мне, ты… ты… псих!
Он вздрагивает от острой короткой боли, будто ему отвешивают звонкую пощечину, и изображение Сэма меняется, подергиваясь какими-то помехами. Больше не видно того пухлого мальчугана, который таскался за ним как цыпленок за курицей, который дарил ему все рисунки из школы, который всем и всегда говорил почти одно и то же: «Дин-Дин-Дин».
А рано утром за ним приехали, чтобы забрать в психушку. Вот тогда он начал вопить, срывая голос, не веря, что единственные родные люди могут так с ним подступить. Просил позвонить Бобби по номеру в его телефоне, просил выслушать его, ведь он все докажет, докажет, что они не сумасшедшие, но в ответ он получал лишь тихие увещевания. Будто они разговаривали с… душевнобольным.
— Мам, позвони ему, позвони! Позвони, слышишь! Я не сошел с ума, я говорю правду, он все скажет! Я видел вампиров и призраков, они есть, я не вру! Мама, поверь мне!
Он стих и смирился где-то на половине пути в клинику. Родители ехали следом на своей машине, пока он трясся в жестком, неудобном фургоне, привязанный к кушетке по рукам и ногам. В клинике он притворился равнодушным ко всему, осознав, что лучшим для него будет не сопротивляться, потому что доза препаратов, которую ему собирались вводить, и так была слишком велика, чтобы он порой перестал осознавать, где он и кто он.
Родители к нему больше так и не приехали. Уезжая в тот, первый раз, они пообещали ему, что все будет хорошо, — а мама еще и плакала — и вышли за дверь, чтобы больше не вернуться. Он не смотрел им вслед. Все время, пока они разговаривали с ним, он лежал, отвернувшись к стене, и не слушал их — как они до этого не слушали его.
Дин горько усмехается и немного сбавляет скорость. Линия на асфальте перестает быть одним смазанным пятном. Каждый раз на этой трассе воспоминания о том дне завладевают им и сбивают с пути.
Лишь года три назад он смог трезво посмотреть на эту ситуацию, смог понять, что у родителей просто не было другого выбора. Любой на их месте решил бы, что человек, с пеной у рта доказывавший существование монстров, в которых и сам раньше не верил, скорее всего, свихнулся. Дин понял, что они упекли его в психушку не для того, чтобы избавиться от него, а чтобы помочь — если эту помощь они считали помощью.
Он понял, почему его бросили в клинику, но не смог понять, почему бросили одного. Так и не смог.
Через месяц ему удалось сбежать, — он и сам толком не помнит, как это случилось. Босиком, одетый в больничную форму, он угнал мотоцикл со стоянки и приехал домой. Он не собирался прощаться, хотел лишь забрать вещи и тихо уехать, но не смог пробраться к себе незаметно. Родители проснулись и здорово напугались, увидев его, — он прекрасно заметил страх в их глазах.
— Дин, как ты здесь оказался? Ты сбежал?! Дин, ты не должен быть здесь, ты должен лечиться. Мы скоро забрали бы тебя, зачем ты сбежал, Дин?
Он слышит топот бегущих по лестнице ног и, подняв голову, разглядывает Сэма, который медленно подходит к ним и встает рядом с родителями. Он даже не осознавал весь этот месяц, как же сильно скучал по нему. Дин легко улыбается — а Сэма вдруг передергивает, брат делает чуть заметный шаг назад и опускает глаза.
Больно. Будто раскаленная стрела впивается в сердце и поворачивается, поворачивается без конца…
Он снова смотрит на родителей, но больше не видит их. Не слушает, как они разговаривают с ним как с пятилеткой. Как с психом.
— Дин, послушай… Мы сейчас позвоним доктору Ричардсу, он приедет и заберет тебя. Ты должен еще немного там полечиться, и тогда мы заберем тебя, и все станет как прежде. Все будет хорошо, Дин, только ты больше не убегай оттуда. Не возвращайся, Дин, не возвращайся сам…
— Вы мне не верите? — тихо спрашивает он, и сердце отстукивает короткие удары в ожидании приговора.
Мама вместо ответа пытается незаметно взять телефон со стола, и стрела наконец-то вылетает наружу, оставляя сквозную дыру.
Развернувшись, он бросается в свою комнату, захлопывает за собой дверь. Судорожно, как попало скидывает первые попавшиеся вещи в спортивную сумку, переодевается за минуту и выскакивает обратно. С грохотом слетев по лестнице, он вдруг резко останавливается посреди кухни, будто врезавшись в стену. Он медленно подходит к младшему брату и смотрит на него, запечатлевая его образ в памяти, как оттиск далекого прошлого на камне.
Он слышит как сквозь вату мамин возглас «Не подходи к нему!», но он как эхо — тихий и совершенно неважный.
Он жадно вглядывается в лицо брата, не зная, увидит ли Сэма снова. Брат — единственный человек, который не бросил бы его по своей воле.
Поднимает руку, чтобы положить ее Сэму на плечо, но застывает, так и не донеся ее, когда Сэм вдруг замирает, как загнанный в ловушку зверь, и в следующее мгновение отшатывается от него как от прокаженного со страхом на лице.
— Не подходи ко мне, ты… ты… псих!
Он вздрагивает от острой короткой боли, будто ему отвешивают звонкую пощечину, и изображение Сэма меняется, подергиваясь какими-то помехами. Больше не видно того пухлого мальчугана, который таскался за ним как цыпленок за курицей, который дарил ему все рисунки из школы, который всем и всегда говорил почти одно и то же: «Дин-Дин-Дин».
Страница 3 из 11
