Фандом: Сверхъестественное. Полумрак в баре прячет глаза, прячет потухший взгляд и израненное сердце старшего сына Мэри Винчестер, о существовании которого, кажется, все забыли.
Добавить в моё избранное
39 мин, 55 сек 4054
Ручка все равно скачет в его руках, отчего буквы выходят кривыми и нелепыми, но это все совершенно не имеет смысла.
… Прости меня, пап. Я пытался.
Он ставит последнюю точку, кладет дневник обратно, и Импала мгновенно трогается с места, таща за собой след из новой боли, который никто не увидит.
Дин возвращается в Су-Фолс и сухо, коротко все рассказывает Бобби. Бобби, благослови Господь его душу, не пытается его утешить глупыми, бессмысленными словами; хлопает его по плечу и протягивает бутылку пива, и полчаса они просто сидят в тишине плечом к плечу, каждый думая о своем.
Приходит Осборн и ластится к нему, будто наплевав на все свои принципы, — чувствует, как ему плохо и пытается по-своему утешить. Ты не один, говорит он своими умными глазами, и Дину на самом деле становится немного легче.
Через три дня, когда он, пытаясь отвлечься, продолжает пропадать на свалке, ремонтируя пригнанные охотниками машины, вдруг звонит телефон. Он с полминуты молча таращится на экран, впервые высветивший номер Сэма, который он когда-то выкрал из базы данных; сжимает мобильный так, что он почти жалобно трещит по швам. Мимолетом пролетает воспоминание о том, как он год назад, поддавшись отчаянному, смутному порыву, оставил под дверью листок со своим номером, надеясь, что именно Сэм найдет его и, может быть, когда-нибудь все же позвонит.
Так что удивление слишком велико, куда больше осознания, почему Сэм ему звонит, и так же сильно, как он хочет ответить, Дин желает вырубить телефон и разбить его на части разводным ключом, который все еще держит в руке. Он знает, что Сэм скажет. Но он не может отказать себе в, наверное, единственной возможности снова так близко услышать голос брата.
— Сэм?
Ровно три секунды в трубке стоит тишина.
— Ты ублюдок, ты чертов эгоист! Ты ведь знаешь, что его нет, я уверен, ты знаешь! Как ты можешь? Как ты можешь поступать вот так? — голос Сэма дрожит и срывается от ярости и боли, а Дин, сжав зубы, молчит в ответ, цепляется за разводной ключ как за веревку, удерживающую его над бездонной пропастью. Вот так просто, без предисловий, не разобравшись, кто прав, а кто виноват. — Тебе вообще плевать на нас, да, Дин? Тебе плевать на то, что твоего отца больше нет в живых? Настолько плевать, что ты даже не соизволил явиться на его похороны? Он же тебе все отдавал, все, ублюдок! Всю жизнь старался тебе угодить, самое лучшее — тебе, карьеру собирался тебе построить, хорошую, отличную карьеру! Свое дело хотел тебе отдать, все грезил этим, пока ты, как последний трус, не сбежал из дома! Он любил тебя, слышишь, ты, любил все равно, даже когда ты нас бросил! А ты… ты даже попрощаться с ним не пришел! Мы тебя ждали, знаешь? До последнего верили, что ты придешь! Он тебя ждал…
Каждое слово Сэма вонзается в его сердце острым длинным шипом, но Дин не делает и попытки, чтобы остановить брата и объясниться. Голос брата доносится до него как сквозь толщу воды, но он слышит каждое, каждое слово.
— Знаешь, Дин, живи теперь с этим как хочешь, это твой выбор, и ты это заслужил, — теперь Сэм проговаривает слова тихо и холодно, почти механически, как робот. — Не понимаю, как можно быть… таким. Не могу поверить, что ты мой старший брат, мы слишком не похожи друг на друга. Видит Бог, я жалею об этом, жалею о том, что ты вообще мой брат.
Сэм говорит что-то еще, но Дин больше его не слушает. Плавает где-то в вакууме, в котором остались только одни слова: «Жалею, что ты мой брат».
— Что?! Что ты молчишь? Тебе стыдно и нечего сказать, Дин?!
Вопль Сэма вонзается в сознание горячей иглой, и Дин вздрагивает. Мир из черного снова перекрашивается в свои обычные цвета, почему-то немного потускневшие. Он молчит, пытаясь выдавить из себя хотя бы слово, но не может. Все фразы вырываются из его горла тихим, почти бесшумным свистом. И когда Сэм, он знает, уже готов бросить трубку, он говорит то, что бьется в его голове вечным набатом уже три дня, то, что он сам себе никогда не поставит оправданием за свою страшную ошибку.
— Прости… я не успел.
Сэм язвительно хмыкает, и в трубке раздается щелчок, после которого по ушам бьют тихие гудки. Дин знает: Сэм больше никогда не позвонит.
Он остается неподвижно стоять посреди свалки, в одной руке по-прежнему сжимая ключ, в другой — телефон с затихающими гудками, пустыми глазами смотрит на синее небо и почему-то видит в облаках их отражение — отца, мамы и Сэма.
А после этого становится тихо-тихо, как бывает в небе перед безумной грозой. Только его сердце безмолвно стонет о пощаде.
Через полгода Дин едет в Оклахому на охоту и по пути заезжает в Лоуренс, навестить могилу отца. Он не оставляет на ней ничего, кроме частицы своей души и нового осколка сердца. В Лоуренсе он случайно узнает, что Сэм поступил на юридический факультет Канзасского Университета.
… Прости меня, пап. Я пытался.
Он ставит последнюю точку, кладет дневник обратно, и Импала мгновенно трогается с места, таща за собой след из новой боли, который никто не увидит.
Дин возвращается в Су-Фолс и сухо, коротко все рассказывает Бобби. Бобби, благослови Господь его душу, не пытается его утешить глупыми, бессмысленными словами; хлопает его по плечу и протягивает бутылку пива, и полчаса они просто сидят в тишине плечом к плечу, каждый думая о своем.
Приходит Осборн и ластится к нему, будто наплевав на все свои принципы, — чувствует, как ему плохо и пытается по-своему утешить. Ты не один, говорит он своими умными глазами, и Дину на самом деле становится немного легче.
Через три дня, когда он, пытаясь отвлечься, продолжает пропадать на свалке, ремонтируя пригнанные охотниками машины, вдруг звонит телефон. Он с полминуты молча таращится на экран, впервые высветивший номер Сэма, который он когда-то выкрал из базы данных; сжимает мобильный так, что он почти жалобно трещит по швам. Мимолетом пролетает воспоминание о том, как он год назад, поддавшись отчаянному, смутному порыву, оставил под дверью листок со своим номером, надеясь, что именно Сэм найдет его и, может быть, когда-нибудь все же позвонит.
Так что удивление слишком велико, куда больше осознания, почему Сэм ему звонит, и так же сильно, как он хочет ответить, Дин желает вырубить телефон и разбить его на части разводным ключом, который все еще держит в руке. Он знает, что Сэм скажет. Но он не может отказать себе в, наверное, единственной возможности снова так близко услышать голос брата.
— Сэм?
Ровно три секунды в трубке стоит тишина.
— Ты ублюдок, ты чертов эгоист! Ты ведь знаешь, что его нет, я уверен, ты знаешь! Как ты можешь? Как ты можешь поступать вот так? — голос Сэма дрожит и срывается от ярости и боли, а Дин, сжав зубы, молчит в ответ, цепляется за разводной ключ как за веревку, удерживающую его над бездонной пропастью. Вот так просто, без предисловий, не разобравшись, кто прав, а кто виноват. — Тебе вообще плевать на нас, да, Дин? Тебе плевать на то, что твоего отца больше нет в живых? Настолько плевать, что ты даже не соизволил явиться на его похороны? Он же тебе все отдавал, все, ублюдок! Всю жизнь старался тебе угодить, самое лучшее — тебе, карьеру собирался тебе построить, хорошую, отличную карьеру! Свое дело хотел тебе отдать, все грезил этим, пока ты, как последний трус, не сбежал из дома! Он любил тебя, слышишь, ты, любил все равно, даже когда ты нас бросил! А ты… ты даже попрощаться с ним не пришел! Мы тебя ждали, знаешь? До последнего верили, что ты придешь! Он тебя ждал…
Каждое слово Сэма вонзается в его сердце острым длинным шипом, но Дин не делает и попытки, чтобы остановить брата и объясниться. Голос брата доносится до него как сквозь толщу воды, но он слышит каждое, каждое слово.
— Знаешь, Дин, живи теперь с этим как хочешь, это твой выбор, и ты это заслужил, — теперь Сэм проговаривает слова тихо и холодно, почти механически, как робот. — Не понимаю, как можно быть… таким. Не могу поверить, что ты мой старший брат, мы слишком не похожи друг на друга. Видит Бог, я жалею об этом, жалею о том, что ты вообще мой брат.
Сэм говорит что-то еще, но Дин больше его не слушает. Плавает где-то в вакууме, в котором остались только одни слова: «Жалею, что ты мой брат».
— Что?! Что ты молчишь? Тебе стыдно и нечего сказать, Дин?!
Вопль Сэма вонзается в сознание горячей иглой, и Дин вздрагивает. Мир из черного снова перекрашивается в свои обычные цвета, почему-то немного потускневшие. Он молчит, пытаясь выдавить из себя хотя бы слово, но не может. Все фразы вырываются из его горла тихим, почти бесшумным свистом. И когда Сэм, он знает, уже готов бросить трубку, он говорит то, что бьется в его голове вечным набатом уже три дня, то, что он сам себе никогда не поставит оправданием за свою страшную ошибку.
— Прости… я не успел.
Сэм язвительно хмыкает, и в трубке раздается щелчок, после которого по ушам бьют тихие гудки. Дин знает: Сэм больше никогда не позвонит.
Он остается неподвижно стоять посреди свалки, в одной руке по-прежнему сжимая ключ, в другой — телефон с затихающими гудками, пустыми глазами смотрит на синее небо и почему-то видит в облаках их отражение — отца, мамы и Сэма.
А после этого становится тихо-тихо, как бывает в небе перед безумной грозой. Только его сердце безмолвно стонет о пощаде.
Через полгода Дин едет в Оклахому на охоту и по пути заезжает в Лоуренс, навестить могилу отца. Он не оставляет на ней ничего, кроме частицы своей души и нового осколка сердца. В Лоуренсе он случайно узнает, что Сэм поступил на юридический факультет Канзасского Университета.
Страница 5 из 11
