Фандом: One Piece. Серия драбблов о людях, живущих на воде.
Добавить в моё избранное
19 мин, 40 сек 14194
— Наверное, мы в сравнении с ними — маленькие-премаленькие, — задумчиво делится наивными соображениями Санджи и болтает в воде босыми ногами в подвёрнутых штанинах, поддёрнув выше колен неразвязанный несвежий передник. — Интересно, а откуда они взялись-то? Я думаю, это небесный бог насыпал зерна своим ангелам.
Промытое утренним штормом глубокое чёрное небо на удивление чисто; россыпь звёзд слабо светится рассыпанными гречишными зёрнами, отражаясь веснушками на бледных в лунном свете щеках, носу и лбу поварёнка, а с западного края словно бы кто-то неуклюжий пролил разбавленное дельфинье молоко.
— Эй, растение!
Санджи вздрагивает, но не оборачивается.
— Почему ты спросил? — нехотя интересуется хозяин, выколачивая о резную перекладину прогоревшую трубку.
— Да так… Просто. — Санджи опускает взгляд и рассеянно смотрит на море, опираясь ладонями о просмоленный пирс. — Папаша Зефф, я ведь не из этих… береговых. Я из народа джерма.
— Морские наёмники с Севера, верно?
— Они самые, которые не сеют, а берут. Железные люди, северяне. Я толком на земле не жил, сбежал — думал, что не буду жить на море. А теперь… — Санджи обречённо отмахивается. — Судьба у меня, видно, такая — на воде родился, на воде и помру! — И, будто бы с каким-то облегчением, смеётся.
— Почему же сбежал-то? — Зефф недовольно хмурится: вообще-то он ни в коем разе не осуждает мальчишек, которые сбегают в море от семьи, сам когда-то таким был; но разве дело, когда этот мальчишка ещё в школу не ходил… — Ты был сопляк, когда я тебя на свою голову подобрал. Под стол пешком ходил! Лучше бы ты так там и оставался, щенок!
— Ни за что! — обозлённо вскидывается Санджи.
— Почему так? Говорят, джерма неплохо живут набегами и наёмничеством. Ты бешеный, ты бы там прижился.
— Да то. — Подросток угрюмо ёжится и рассеянно колупает край размокшей фальшбортной доски. — Понимаете, мой отец… наверное, он был мне не отец. Ну, по-настоящему. Он ведь грандлорд. У меня старшая сестра была и ещё три брата, двое так немного постарше моего. И мамы разные, только мы с сестрой от жён. Отцу был нужен наследник и лорд-капитан — что за Джерма, если у флота нет короля? Сестра тоже училась ездить верхом и сражаться, но она же всё равно не сын.
— Большая семья.
— Лорду-отцу не нравилось, что я на кухне часто бываю и редко говорю. Он как-то сказал маме: это же не мой сын, верно? Железная кровь тяжелее кипящего свинца.
— Получается, тебя прижили на стороне?
— Можно и так сказать. Он отослал меня к своему вассалу на Мергелев камень, где пески белые, когда мамы не стало. Я и сбежал на корабль, вот так.
Зефф рассеянно набивает трубку заново: если вдуматься, вполне обычная история, из разряда заурядных. И не особо что-то лично для него, ресторанщика, изменившая: как этот белобрысый кухаркин сын был непонятно чьим ребёнком, так им и остался.
— Да и в любом случае, — Санджи с каким-то облегчением встряхивает лохматой башкой, — мы как-то не поладили. С братьями дрались вечно на палках и спорили. С Йоном особенно. Лучше уж разойтись, чем собачиться, правду я говорю?
— Твоё право — решать. Но поимей в виду, — Зефф сурово тычет ему в плечо пальцем, — легче-то тебе жить не стало?
— Нет. — Санджи косится на хозяина. — Батя, а какая у тебя фамилия?
— А-а-а?!
— Я возьму твою, когда вырасту. — Санджи победно ухмыляется. — Или прозвище твоё! А что? Рэдфут Санджи — звучит!
Свободная рука, занесённая для привычного воспитательного подзатыльника, опускается и лохматит выгоревшие нестриженые лохмы.
— Балда ты, морская баклажанная душа!
Сли-и-ишком до-о-олгий…
Почему именно в такие дни на кухне так много мусора, посуды, разлитой воды?
На пороге комнаты у Санджи подкашиваются от тяжёлой усталости ноги и начинают ныть захолодевшие, изо дня в день тупо ноющие, раньше тела взрослеющие — из-за остывшей воды с дрянным мылом и нудной тяжёлой физической работы — руки: только сейчас до него доходит, как он умотался, как замёрз и как хочет спать.
Уже стаскивая штаны, он на мгновение замирает, глядя в светлеющий проём, а потом, кое-как замотавшись в простыню, подходит к порогу и гладит защербленный просмоленный косяк, отстранённо, больше по привычке морского жителя, чем по прихоти, вслушиваясь в то, как шумит, как мерно дышит и вздымает хребты ночное море — Санджи всё-таки по-настоящему морской человек, Санджи вырос на воде, Санджи не боится ни бешеных южных штормов, ни холодного северного ветра…
На косяке — начиная от трёх с половиной футов — щербинами темнеют длинные, коряво подписанные карандашом зарубки; оставлены они неравномерно, две или три подскакивают над предыдущими на несколько дюймов, а последняя рассекает дерево почти на уровне переносицы.
Промытое утренним штормом глубокое чёрное небо на удивление чисто; россыпь звёзд слабо светится рассыпанными гречишными зёрнами, отражаясь веснушками на бледных в лунном свете щеках, носу и лбу поварёнка, а с западного края словно бы кто-то неуклюжий пролил разбавленное дельфинье молоко.
— Эй, растение!
Санджи вздрагивает, но не оборачивается.
— Почему ты спросил? — нехотя интересуется хозяин, выколачивая о резную перекладину прогоревшую трубку.
— Да так… Просто. — Санджи опускает взгляд и рассеянно смотрит на море, опираясь ладонями о просмоленный пирс. — Папаша Зефф, я ведь не из этих… береговых. Я из народа джерма.
— Морские наёмники с Севера, верно?
— Они самые, которые не сеют, а берут. Железные люди, северяне. Я толком на земле не жил, сбежал — думал, что не буду жить на море. А теперь… — Санджи обречённо отмахивается. — Судьба у меня, видно, такая — на воде родился, на воде и помру! — И, будто бы с каким-то облегчением, смеётся.
— Почему же сбежал-то? — Зефф недовольно хмурится: вообще-то он ни в коем разе не осуждает мальчишек, которые сбегают в море от семьи, сам когда-то таким был; но разве дело, когда этот мальчишка ещё в школу не ходил… — Ты был сопляк, когда я тебя на свою голову подобрал. Под стол пешком ходил! Лучше бы ты так там и оставался, щенок!
— Ни за что! — обозлённо вскидывается Санджи.
— Почему так? Говорят, джерма неплохо живут набегами и наёмничеством. Ты бешеный, ты бы там прижился.
— Да то. — Подросток угрюмо ёжится и рассеянно колупает край размокшей фальшбортной доски. — Понимаете, мой отец… наверное, он был мне не отец. Ну, по-настоящему. Он ведь грандлорд. У меня старшая сестра была и ещё три брата, двое так немного постарше моего. И мамы разные, только мы с сестрой от жён. Отцу был нужен наследник и лорд-капитан — что за Джерма, если у флота нет короля? Сестра тоже училась ездить верхом и сражаться, но она же всё равно не сын.
— Большая семья.
— Лорду-отцу не нравилось, что я на кухне часто бываю и редко говорю. Он как-то сказал маме: это же не мой сын, верно? Железная кровь тяжелее кипящего свинца.
— Получается, тебя прижили на стороне?
— Можно и так сказать. Он отослал меня к своему вассалу на Мергелев камень, где пески белые, когда мамы не стало. Я и сбежал на корабль, вот так.
Зефф рассеянно набивает трубку заново: если вдуматься, вполне обычная история, из разряда заурядных. И не особо что-то лично для него, ресторанщика, изменившая: как этот белобрысый кухаркин сын был непонятно чьим ребёнком, так им и остался.
— Да и в любом случае, — Санджи с каким-то облегчением встряхивает лохматой башкой, — мы как-то не поладили. С братьями дрались вечно на палках и спорили. С Йоном особенно. Лучше уж разойтись, чем собачиться, правду я говорю?
— Твоё право — решать. Но поимей в виду, — Зефф сурово тычет ему в плечо пальцем, — легче-то тебе жить не стало?
— Нет. — Санджи косится на хозяина. — Батя, а какая у тебя фамилия?
— А-а-а?!
— Я возьму твою, когда вырасту. — Санджи победно ухмыляется. — Или прозвище твоё! А что? Рэдфут Санджи — звучит!
Свободная рука, занесённая для привычного воспитательного подзатыльника, опускается и лохматит выгоревшие нестриженые лохмы.
— Балда ты, морская баклажанная душа!
V
Долгий день — поворот на Сандора Моряцкого.Сли-и-ишком до-о-олгий…
Почему именно в такие дни на кухне так много мусора, посуды, разлитой воды?
На пороге комнаты у Санджи подкашиваются от тяжёлой усталости ноги и начинают ныть захолодевшие, изо дня в день тупо ноющие, раньше тела взрослеющие — из-за остывшей воды с дрянным мылом и нудной тяжёлой физической работы — руки: только сейчас до него доходит, как он умотался, как замёрз и как хочет спать.
Уже стаскивая штаны, он на мгновение замирает, глядя в светлеющий проём, а потом, кое-как замотавшись в простыню, подходит к порогу и гладит защербленный просмоленный косяк, отстранённо, больше по привычке морского жителя, чем по прихоти, вслушиваясь в то, как шумит, как мерно дышит и вздымает хребты ночное море — Санджи всё-таки по-настоящему морской человек, Санджи вырос на воде, Санджи не боится ни бешеных южных штормов, ни холодного северного ветра…
На косяке — начиная от трёх с половиной футов — щербинами темнеют длинные, коряво подписанные карандашом зарубки; оставлены они неравномерно, две или три подскакивают над предыдущими на несколько дюймов, а последняя рассекает дерево почти на уровне переносицы.
Страница 5 из 6
