Дежавю

Эбби ринулась к Абрахаму, который уже яро оправдывался и утешал перепуганную мать.

— Мам, прости, я не хотел, — мальчик опустил свои медовые глаза вниз, подавляя стыд, который заставил его бледное лицо на миг залиться краской.

— Ты же обещал не заплывать так далеко, верно, мой рыцарь без страха и упрёка? — она постаралась улыбнуться, но у неё не вышло.

Точнее, вышло, но как-то слишком надтреснуто и натянуто, словно она не была живым человеком, а маской одного из когда-то живших при дворе королевских шутов.

— Прости, — ещё раз сказал Эйб, прижимаясь к матери, и на этот раз она, кажется, оттаяла.

— Хорошо. Переоденься во что-нибудь тёплое и идём пить чай.

На меня же она в те минуты смотрела с дерзостью, вызовом, суровостью. Со всем, чем угодно. Только не с любовью.

— Ты всё ещё считаешь, что твоя особенность, которая открылась столь внезапно, не хороша? Ты видел, как сейчас Эйб цеплялся за возможность жить? Тебе же предназначено прожить тысячи жизней и любить столько же. И быть счастливым тысячу раз — так цени это, ведь ты словно сам Бог, который предпочёл жить среди нас, смертных, понимаешь? Ты мой бог, и разве тебе этого мало, чтобы жить здесь и сейчас, а, Генри Морган?!

Я понимал, что она в чём-то права, вот только ей грешно осуждать меня, ведь прежде чем прожить тысячу жизней и в тысячный раз любить, я должен умереть гораздо большее количество раз, чем воскреснуть.

Но я смирился. Я просто обнял её тогда, впитал её образ каждой клеточкой и запомнил каждый миллиметр ее тела, доказывая вот уже два века подряд, как она была не права, обрекая меня на страдания.

И вот спустя некоторое время мы вместе с испуганным и замёрзшим Эйбом пили чай из странных чашек с изображением белого песца. Он точно отображал наши отношения в тот миг. После этого происшествия Эбигейл словно бы стала аристократичной Снежной Королевой с суровым взглядом, навсегда закрыв от меня своё сердце до самой смерти.

Однако на смертном одре она подарила мне эти часы.

Это был какой-то знак — я понял отчетливо в тот миг, когда прикоснулся к ним спустя полтора века. Всё закружилось перед моими глазами, тело горело, точно в агонии, и только потом я понял, почему.

Женщина и мальчик — лет тринадцати на вид, — ждали меня у ворот старинного здания, напоминающего тюрьму.

Женщина плакала, а мальчик сжимал её руку и успокаивающе поглаживал большим пальцем.

— Наконец-то! Я так ждала тебя, Люциус! Мне сказали, что тебя больше нет, точнее, Ежедневный пророк только и делал, что трубил об этом! Они писали, что ты там повесился, а позже дементоры высосали из тебя душу… — женщина обняла меня, и тут я понял, кого она мне напоминает.

Мою Эбигейл. Те же глаза и платинового цвета локоны, запах которых я жаждал вдохнуть вот уже столько лет.

Я понял, что моя Эбби дает мне второй шанс, а этого Люциуса уже, возможно, и нет в живых.

— Но теперь всё будет хорошо, правда, Нарцисса? — спросил у неё мальчик, который был похож на неё, как сын — вот только почему он называл её по имени… это мне ещё только предстояло узнать.

— Правда, Драко.

Вот только я не знал, хорошо ли всё будет, ведь Эбигейл однажды говорила мне о том, что докажет, будто у моего проклятия есть свои плюсы. Она изучала множество магических книг, в которых упоминались причины бессмертия. Большинство из них, разумеется, были не более чем вымыслом, но однажды она сказала мне:

— Что подарить тебе на следующий День всех влюблённых?

— Пожалуй, часы, — усмехнулся я, — я отдал свои Абрахаму, а их у него украли.

— Как украли? Где? — Эбигейл изогнула тоненькую бровь в недоумении.

— В школе… — я ухмыльнулся.

— Но она же с теологическим уклоном! Они не могли поступиться своими принципами…

Да уж, сказать, что моя жена была в недоумении — это не сказать ровным счётом ничего.

— Поверь, в жизни бывает всякое.

— Это намёк, что я слишком дурно разбираюсь в людях? — улыбнулась она и хитринка в светлых глазах зажглась с новой, неистовой силой, но я принял вызов.

— И слишком наивна и доверчива, хотя порой мне кажется, что ты мудрее меня в некоторых вопросах, включая вопросы воспитания нашего сына.

— Тебе ведь трудно с ним не из-за того, что он не родной наш ребёнок? — игривый тон за мгновение сменился грустным.

— Конечно же нет — если ты помнишь, я первым отыскал его и понял, что не представляю жизни без этого мальчика.

— Да, ты прав. Я думаю, что необходимо сейчас прервать нашу дискуссию. Мне необходимо побыть одной.

— Хорошо, — я поцеловал её руку, точно она не была моей женой вот уже восемь лет, а была какой-то далёкой и незнакомой женщиной.

Но это стало для меня началом к открытию величайшей тайны моей жены.

Когда я вышел из зала, то увидел, что за дверью меня поджидал Абрахам.