Фандом: Гарри Поттер. История о том, что иногда самого могущественного противника может победить самый крохотный враг. А пророчества — дело мутное и очень сложно толкуемое — особенно до того, как они исполняются. Поди пойми, что они на самом деле имеют в виду. А также о том, что принимать подарки от незнакомцев бывает очень небезопасно.
Добавить в моё избранное
18 мин, 28 сек 2068
Забаррикадировавшись в лаборатории, великолепная и изящная супруга Люциуса варит нечто омерзительно пахнущее. Честное слово, Люциус готов поклясться, что в лаборатории кто-то сдох, таким смрадом несет из-под двери. Домовики плачут, повариха сбежала, и даже Беллатрикс стала в гости наведываться куда реже. Впрочем, она занята — спасает подаренные Лордом розы от той же напасти.
— Вот! — дверь распахивается, и на пороге появляется Нарцисса, потрясающая колбой с чем-то мутным.
Облаком смрада окутывает всю комнату. Люциус поспешно прижимает к носу платок.
— Дорогая, что это?
— Отрава. Для клеща!
— Ты уверена, что для клеща, а не для нас?
Но Нарцисса не слушает. Взмахом палочки сотворив пульверизатор, она заливает адски воняющую смесь в него, добавляет воды и мчится в сад.
— Или сейчас, или никогда! Если мы не победим клеща, он уничтожит весь сад, и даже фрезии моей прапрабабки, и тогда она точно проклянет меня из гроба! — слышит Люциус удаляющийся голос.
Ночью Малфой спать не может: его глаза слезятся, а желудок то и дело сжимается.
Утром первым делом Малфой бросается к окну. Его взору предстают голые, объеденные дочиста, засыхающие палки побегов…
От пропитавшей замок вони и жалоб Нарциссы у гостей есть только одно спасение — заняться чем-то приятным. Например, пойти нарисовать натюрморт с этими злосчастными розами ей в подарок — вдруг это ее немного утешит? Кажется, в малой гостиной еще оставался букет на угловом столике…
Сняв с каминной полки фарфоровую статуэтку и захватив акварель, Рабастан идет к розам — и останавливается в изумлении. От пышных роз остались голые черенки — но самое странное не это. На кружевной скатерти вокруг старинной вазы зияют дыры — подумав немного, Рабастан догадывается, что там раньше были лепестки. Неужели эта дрянь теперь ест и скатерть? Он аккуратно подходит — и, приглядевшись, замечает, что и у забытых на столике нот край стал каким-то неровным…
— Руди, иди сюда! — зовет он. — Кажется, наши проблемы больше, чем кажутся. Надеюсь, твоя супруга выбросила ту розу, что была у нее в волосах?
Родольфус, явившийся на его зов, выглядит… странно.
Рабастан даже не сразу понимает, в чём дело — а потом с удивлением сосредотачивается на капюшоне чёрного шёлкового плаща, почему-то покрывающим голову его брата.
В восемь утра.
В доме.
— А что, рейд был? — спрашивает он удивлённо.
— Что ты спросил про розу? — непривычно отзывается вопросом на вопрос Родольфус, подходя ближе. — Что ты там так разглядываешь?
— Я спросил, выбросила ли Белл розу, что была вчера у неё в волосах, — озадаченно повторяет Рабастан, пытаясь поймать взгляд старшего брата. — Руди, что с тобой?
— Со мной? — переспрашивает тот — и вдруг издаёт странный смешок. — Да мне-то, в общем, уже всё равно, — он сбрасывает капюшон, и потрясённый Рабастан видит под ним совершенно гладкую лысую голову — и не может не отметить, как художник, её весьма неплохую форму. Прямо хоть скульптуру лепи — или рисуй.
Увековечивать лысого Лестрейнджа он, конечно, не хочет — но и скрыть невольную улыбку у него не выходит. Хотя, по-хорошему, тут, разумеется, не до смеха.
— Смешно, — вздыхает Родольфус. — А теперь представь себе Беллу. Такую же Беллу, — добавляет он.
Братья глядят на друга — и вдруг начинают смеяться.
Но это, пожалуй, последний искренний смех в этом доме — потому что очень скоро ситуация из просто нелепой начнёт становиться по-настоящему страшной.
Через несколько дней эта напасть приобретает характер форменной эпидемии — и тут уже не до погибших садов и розариев. Твари — а это, как быстро выясняется, именно твари, крохотные, почти что неразличимые невооружённым взглядом — жрут, кажется, любую органику, но предпочтение отдают… человеческой коже.
Но даже это, как выясняется вскоре, не самое скверное. Куда хуже другое.
Во-первых, очень быстро становится ясно место их обитания — и это не что иное, как всё та же кожа. Иными словами, как выражается Руквуд, «местом обитания и размножения данного вида клеща являются глубокие слои человеческой дермы».
Клещ.
Размножение.
Дерма.
Кожу снять с себя невозможно — а необходимого средства не знает никто. Вернее, снять-то её, разумеется, можно — для этого даже не обязательно быть волшебником. Можно вот, например, как Нагини, которой все люто завидуют — просто сбросить её и жить себе дальше спокойно. Но люди так не умеют — хотя, как на диво спокойно информирует товарищей Уолден МакНейр, у магглов даже существовала такая казнь — путём снятия кожи. У волшебника же даже есть шанс выжить после такого… или, во всяком случае, прожить какое-то время, как сообщает притихшим Пожирателям Эйвери. «Отец, помнится, делал подобные эксперименты»…
— Вот! — дверь распахивается, и на пороге появляется Нарцисса, потрясающая колбой с чем-то мутным.
Облаком смрада окутывает всю комнату. Люциус поспешно прижимает к носу платок.
— Дорогая, что это?
— Отрава. Для клеща!
— Ты уверена, что для клеща, а не для нас?
Но Нарцисса не слушает. Взмахом палочки сотворив пульверизатор, она заливает адски воняющую смесь в него, добавляет воды и мчится в сад.
— Или сейчас, или никогда! Если мы не победим клеща, он уничтожит весь сад, и даже фрезии моей прапрабабки, и тогда она точно проклянет меня из гроба! — слышит Люциус удаляющийся голос.
Ночью Малфой спать не может: его глаза слезятся, а желудок то и дело сжимается.
Утром первым делом Малфой бросается к окну. Его взору предстают голые, объеденные дочиста, засыхающие палки побегов…
От пропитавшей замок вони и жалоб Нарциссы у гостей есть только одно спасение — заняться чем-то приятным. Например, пойти нарисовать натюрморт с этими злосчастными розами ей в подарок — вдруг это ее немного утешит? Кажется, в малой гостиной еще оставался букет на угловом столике…
Сняв с каминной полки фарфоровую статуэтку и захватив акварель, Рабастан идет к розам — и останавливается в изумлении. От пышных роз остались голые черенки — но самое странное не это. На кружевной скатерти вокруг старинной вазы зияют дыры — подумав немного, Рабастан догадывается, что там раньше были лепестки. Неужели эта дрянь теперь ест и скатерть? Он аккуратно подходит — и, приглядевшись, замечает, что и у забытых на столике нот край стал каким-то неровным…
— Руди, иди сюда! — зовет он. — Кажется, наши проблемы больше, чем кажутся. Надеюсь, твоя супруга выбросила ту розу, что была у нее в волосах?
Родольфус, явившийся на его зов, выглядит… странно.
Рабастан даже не сразу понимает, в чём дело — а потом с удивлением сосредотачивается на капюшоне чёрного шёлкового плаща, почему-то покрывающим голову его брата.
В восемь утра.
В доме.
— А что, рейд был? — спрашивает он удивлённо.
— Что ты спросил про розу? — непривычно отзывается вопросом на вопрос Родольфус, подходя ближе. — Что ты там так разглядываешь?
— Я спросил, выбросила ли Белл розу, что была вчера у неё в волосах, — озадаченно повторяет Рабастан, пытаясь поймать взгляд старшего брата. — Руди, что с тобой?
— Со мной? — переспрашивает тот — и вдруг издаёт странный смешок. — Да мне-то, в общем, уже всё равно, — он сбрасывает капюшон, и потрясённый Рабастан видит под ним совершенно гладкую лысую голову — и не может не отметить, как художник, её весьма неплохую форму. Прямо хоть скульптуру лепи — или рисуй.
Увековечивать лысого Лестрейнджа он, конечно, не хочет — но и скрыть невольную улыбку у него не выходит. Хотя, по-хорошему, тут, разумеется, не до смеха.
— Смешно, — вздыхает Родольфус. — А теперь представь себе Беллу. Такую же Беллу, — добавляет он.
Братья глядят на друга — и вдруг начинают смеяться.
Но это, пожалуй, последний искренний смех в этом доме — потому что очень скоро ситуация из просто нелепой начнёт становиться по-настоящему страшной.
Через несколько дней эта напасть приобретает характер форменной эпидемии — и тут уже не до погибших садов и розариев. Твари — а это, как быстро выясняется, именно твари, крохотные, почти что неразличимые невооружённым взглядом — жрут, кажется, любую органику, но предпочтение отдают… человеческой коже.
Но даже это, как выясняется вскоре, не самое скверное. Куда хуже другое.
Во-первых, очень быстро становится ясно место их обитания — и это не что иное, как всё та же кожа. Иными словами, как выражается Руквуд, «местом обитания и размножения данного вида клеща являются глубокие слои человеческой дермы».
Клещ.
Размножение.
Дерма.
Кожу снять с себя невозможно — а необходимого средства не знает никто. Вернее, снять-то её, разумеется, можно — для этого даже не обязательно быть волшебником. Можно вот, например, как Нагини, которой все люто завидуют — просто сбросить её и жить себе дальше спокойно. Но люди так не умеют — хотя, как на диво спокойно информирует товарищей Уолден МакНейр, у магглов даже существовала такая казнь — путём снятия кожи. У волшебника же даже есть шанс выжить после такого… или, во всяком случае, прожить какое-то время, как сообщает притихшим Пожирателям Эйвери. «Отец, помнится, делал подобные эксперименты»…
Страница 2 из 6
