Расставляющий силки

Джон вздохнул. Он был готов даже сдаться.

— И такие, как я, чем-то оскорбили его семью?

— Ничтожества, не способные на простейшее колдовство, должны быть уничтожены, — отчеканила Белла. — Или заперты где-нибудь.

— Господин так считает? — Джон улыбнулся и тут же понял, что совершил ошибку.

Беллатрикс метнулась к нему змеей, уперла острие фонарика под кадык. Джон закашлялся.

— Кто ты такой, чтобы подвергать сомнению слова моего Господина?

— Я не… — Спокойно, стараясь, чтобы не дрогнула рука, Джон отвел от шеи фонарик. — Я просто хочу понять. Ты что-нибудь слышала о войне?

Беллатрикс чуть наклонила голову.

— О Второй Мировой Войне. Слышала, конечно же. Но прошло тридцать лет, и уже выросли те, чьи отцы мальчишками воевали на стороне нацистской Германии, не понимая, за что и зачем. Как ты считаешь, разве эти молодые немцы в ответе за то, что начали один сумасшедший фанатик и тысячи таких же фанатиков — и десятки ловких подлецов, которым было все равно, на чем зарабатывать, — почти полвека назад? Мне кажется, стыдиться должны как раз родители… нельзя множить зло, Беллатрикс, потому что прощение — это не просто великодушие. Это шаг к миру, к развитию общества. Нельзя забывать о миллионах жертв, нельзя предавать их память, но нельзя ненавидеть тех, кто сам стыдится поступков своих отцов.

— Не понимаю, о чем ты, — пробормотала Беллатрикс. Джона удивило, что она действительно была озадачена и говорила искренне, но тут же он подумал, что ее, скорее всего, никто не учил истории.

— Но ведь Шекспира ты читала?

Он опять ошибся, хотя и не понял, в чем именно. Беллатрикс вернула свой фонарик-палочку к его шее, в глазах ее темным пламенем блеснула злоба.

— История Ромео и Джульетты? Двух детей… наверное, они чуть моложе тебя, — продолжал Джон, — которые полюбили друг друга. Но вокруг них было столько ненависти и вражды, вражды, причины которой никто уже и не помнил, что они и сами в конце концов погибли от этой вражды. Не погибли бы они так, как это написал Шекспир, поверь, они убили бы друг друга иначе спустя год, два, три, пять после свадьбы. Потому что они готовы были убивать других — своих же ровесников, оправдывая это честной дуэлью. Такие тогда были нравы, но мир, к счастью, никогда не стоит на месте. Иногда мне кажется, что Бог все-таки существует, потому что он разрешает людям становиться добрей… не думаю, что они додумались бы до этого сами. Хотя кто знает?

Беллатрикс резко поднялась.

— Ты меня утомил, маггл, — объявила она. — Ты похож на нашего директора — такие же глупые речи о каком-то всеобщем благе и неизвестном добре. Не бывает добра для всех, не надейся. Круцио!

На этот раз Джон подпрыгнул на добрый фут и пребольно ударился копчиком, шлепнувшись на пол, а ноги с готовностью отозвались долгожданными иглами. Джон этому только порадовался, хотя и вскрикнул от боли.

Но почему-то Беллатрикс снова была недовольна. Она едва ли не зарычала от досады.

— Акцио дурацкая чайка!

Джон передернулся от отвращения. Прямо перед ним упала грязная белая птица — упала так, как не падает живое существо, со стуком, словно чайка была деревянной. Ее перья странно топорщились, чайка не двигалась, и только глаза, черные, живые глаза, блестящие, наполненные ужасом — Джон никогда бы не подумал, что крикливая бестолковая птица может так чего-то бояться, — говорили о том, что чайка жива.

Беллатрикс отступила на шаг.

— Что ты с ней сделала, глупая девчонка? — завопил Джон, забыв обо всех предосторожностях и бросаясь к чайке. Она была теплой — теплой, живой! И совершенно твердой, будто камень. — Как ты… Это же… это же непростительно!

— Брось ее, глупый маггл! — крикнула Белла. — Брось! Брось сейчас же! — и взмахнула своим фонариком.

Это было страшно до дрожи — девочка, сумасшедшая девочка, ненависть которой волной окатила не Джона, но несчастное, беспомощное создание. Ненависть ребенка была кошмарна сама по себе, и Джон вдруг подумал, что вчерашние мальчишки в форме нацистской Германии, поджигавшие дома с запертыми в них стариками и детьми, горели такой же ненавистью — адресованной не кому-то, а во имя кого-то.

— Таранталлегра!

Джон тут же проклял свои ноги, пустившиеся в пляс. И он уже не понимал, что происходит: он не мог остановиться, даже несмотря на боль внизу спины. Он не понимал, как это происходит. Девчонка владеет гипнозом? Может быть, он просто умирает где-то, сбитый машиной, и все, что творится сейчас, — это просто агония? Его тело не пустилось в неконтролируемый пляс — оно изогнулось дугой перед тем, как отпустить душу?

Джон даже засмеялся. Сейчас все кончится — и он умрет. Не так-то это и страшно, оказывается… когда умирают другие, гораздо страшнее.

Но он не умер. Он продолжал плясать, он уже стал задыхаться, и ноги его, казалось, превратились в сбитый из крови и мяса ком.