Фандом: Гарри Поттер. Школьного учителя сбила машина и, кажется, водитель бросил его умирать.
Добавить в моё избранное
25 мин, 54 сек 3404
Он не молил о пощаде, просто агония его затянулась. Потом несчастная чайка куском безжизненной деревяшки выпала из его рук, а следом упал он сам, продолжая корчиться в сумасшедшем танце.
— Фините Инкантатем. Петрификус Тоталус.
Джон вытянулся на полу. Тело теперь одеревенело, и только сердце пыталось пролезть через набитое битым стеклом горло.
— Акцио чайка. Фините Инкантатем. Смотри. Непростительно? Круцио!
Даже если бы Джон захотел, он не смог бы закрыть глаза — ему что-то мешало. Не мог он и закричать. Но это же что-то не лишило его ни слуха, ни зрения, ни боли, полоснувшей по горлу чужим душераздирающим криком.
Джон был уверен, что птицы не могут так кричать. Не могут разевать до предела клюв — в жизни, не на экране, где постарались умелые руки художников. Не могут в кровь ломать себе лапы, не могут выворачивать крылья… но грязные перья летели в разные стороны, мелкие кости лезли из-под прорванной кожи, крылья скручивались как пергамент, и шея птицы изогнулась так, что несчастная чайка могла бы схватить себя за хвост… А Беллатрикс все кричала:
— Круцио! Круцио!
Она вопила так до тех пор, пока крики чайки не стали стоном — совсем человеческим, а потом не затихли. Чайка лежала на деревянном полу, скатанная в изломанный ком, покрытая кровью, и полные боли глаза ее покрывались пеленой. Джону показалось, что чайка плакала перед смертью.
Джон тоже плакал. От собственного бессилия и чувства вины, от того, что где-то он допустил ошибку, и бедная чайка поплатилась за это жизнью — жизнью, о которой никто не заплачет, потому что птицы не умеют оплакивать мертвых.
Но зато они умеют умирать точно так же, как люди, — с болью, страхом, надеждой на то, что все еще, может быть, обойдется.
Слезы жгли глаза, и вытереть их Джон не мог и не хотел. Беллатрикс подошла, отшвырнула ногой белый шар окровавленных перьев.
— Теперь ты понял, почему вы недостойны жить? Вы не владеете магией. Волшебством. Вы тоже умеете убивать, но вы не владеете магией. И вы завидовали нам, вы убивали нас.
Это были детские, глупые, жестокие доводы, так школьники иногда заявляют: «мы не будем с тобой дружить». У них нет никаких обоснований этому «не будем», кроме странного стадного чувства и иррационального желания, но Беллатрикс была здесь с ним одна. Джон хотел ей сказать, что люди не убивают друг друга из удовольствия. Что мучить животных — мерзко, что никакое заболевание не может быть оправданием тому, что она сейчас сделала, и никакой мифический Господин не похвалит ее за это. Но сказать он не мог, не мог даже разомкнуть плотно сжатых губ, и потому просто подумал — а как Беллатрикс это сделала, но ответа, конечно же, не нашел.
Электричество? А что тогда с ним? Какой-то нервнопаралитический газ? Безумие…
— Я могу это сделать с чайкой, но почему-то никак не могу с тобой, — сказала Беллатрикс, и в голосе ее слышалось даже страдание. — Мне нравится смотреть, как они умирают от боли, но я почему-то никак не могу применить Круциатус к тебе. Никак.
Она села рядом на пол и по-детски задумалась, надув губы и наморщив лоб. Прямые волосы ее разлохматились, будто наэлектризованные.
— Возможно, в глубине души я боюсь, что Непростительное отследят, — поделилась она. — Я столько раз тренировалась на птицах и знаю, что они Департамент магического правопорядка никак не заботят. А магглы… не знаю. Хотя до сих пор же никто не пришел?
Джон давился словами, и Беллатрикс снисходительно посмотрела на него.
— Что-то хочешь сказать? Глупый маггл. Еще и ревешь.
Джон не искал ответа происходящему. Он знал, что не может ничего объяснить, как и знал, что, возможно, это могут сделать другие: психиатры, физики, химики, кто угодно. В древности люди считали грозу гневом богов и все равно не нашли бы ни грозе, ни собственному страху других объяснений.
Он просто хотел сейчас спрятаться от этой грозы и не мог.
Чайка умерла. Она не справилась с тем, с чем легко справился он сам, — с болью. Чайке было больно, но ему, Джону, нет, и он, глядя на Беллатрикс сквозь слезную пелену, пытался понять: в чем причина. Ей нравится смотреть, как они умирают, сказала Беллатрикс, но она не может справиться с ним. Почему? Круциатус, Круцио. Crux, крест. Распятие… смерть. Смерть через муки? Боль?
Ей надо, чтобы он испытывал боль?
— Фините Инкантатем.
Сейчас она снова скажет: «Круцио», решил Джон, и если у нее начнет получаться, он должен сделать вид, что ему не больно.
— Я скажу Господину, что я могу, — пообещала она, — что я достойна быть рядом с ним. Твоя смерть будет доказывать это. Гордись, глупое ничтожество, твоя никчемная жизнь даст Темному Господину лучшего слугу, которого он только может найти среди волшебников. — Она выразительно, как плохая актриса на сцене, засмеялась. Джону почему-то тоже стало смешно — дурной текст, дурная роль, дурная какая-то сама пьеса…
— Фините Инкантатем. Петрификус Тоталус.
Джон вытянулся на полу. Тело теперь одеревенело, и только сердце пыталось пролезть через набитое битым стеклом горло.
— Акцио чайка. Фините Инкантатем. Смотри. Непростительно? Круцио!
Даже если бы Джон захотел, он не смог бы закрыть глаза — ему что-то мешало. Не мог он и закричать. Но это же что-то не лишило его ни слуха, ни зрения, ни боли, полоснувшей по горлу чужим душераздирающим криком.
Джон был уверен, что птицы не могут так кричать. Не могут разевать до предела клюв — в жизни, не на экране, где постарались умелые руки художников. Не могут в кровь ломать себе лапы, не могут выворачивать крылья… но грязные перья летели в разные стороны, мелкие кости лезли из-под прорванной кожи, крылья скручивались как пергамент, и шея птицы изогнулась так, что несчастная чайка могла бы схватить себя за хвост… А Беллатрикс все кричала:
— Круцио! Круцио!
Она вопила так до тех пор, пока крики чайки не стали стоном — совсем человеческим, а потом не затихли. Чайка лежала на деревянном полу, скатанная в изломанный ком, покрытая кровью, и полные боли глаза ее покрывались пеленой. Джону показалось, что чайка плакала перед смертью.
Джон тоже плакал. От собственного бессилия и чувства вины, от того, что где-то он допустил ошибку, и бедная чайка поплатилась за это жизнью — жизнью, о которой никто не заплачет, потому что птицы не умеют оплакивать мертвых.
Но зато они умеют умирать точно так же, как люди, — с болью, страхом, надеждой на то, что все еще, может быть, обойдется.
Слезы жгли глаза, и вытереть их Джон не мог и не хотел. Беллатрикс подошла, отшвырнула ногой белый шар окровавленных перьев.
— Теперь ты понял, почему вы недостойны жить? Вы не владеете магией. Волшебством. Вы тоже умеете убивать, но вы не владеете магией. И вы завидовали нам, вы убивали нас.
Это были детские, глупые, жестокие доводы, так школьники иногда заявляют: «мы не будем с тобой дружить». У них нет никаких обоснований этому «не будем», кроме странного стадного чувства и иррационального желания, но Беллатрикс была здесь с ним одна. Джон хотел ей сказать, что люди не убивают друг друга из удовольствия. Что мучить животных — мерзко, что никакое заболевание не может быть оправданием тому, что она сейчас сделала, и никакой мифический Господин не похвалит ее за это. Но сказать он не мог, не мог даже разомкнуть плотно сжатых губ, и потому просто подумал — а как Беллатрикс это сделала, но ответа, конечно же, не нашел.
Электричество? А что тогда с ним? Какой-то нервнопаралитический газ? Безумие…
— Я могу это сделать с чайкой, но почему-то никак не могу с тобой, — сказала Беллатрикс, и в голосе ее слышалось даже страдание. — Мне нравится смотреть, как они умирают от боли, но я почему-то никак не могу применить Круциатус к тебе. Никак.
Она села рядом на пол и по-детски задумалась, надув губы и наморщив лоб. Прямые волосы ее разлохматились, будто наэлектризованные.
— Возможно, в глубине души я боюсь, что Непростительное отследят, — поделилась она. — Я столько раз тренировалась на птицах и знаю, что они Департамент магического правопорядка никак не заботят. А магглы… не знаю. Хотя до сих пор же никто не пришел?
Джон давился словами, и Беллатрикс снисходительно посмотрела на него.
— Что-то хочешь сказать? Глупый маггл. Еще и ревешь.
Джон не искал ответа происходящему. Он знал, что не может ничего объяснить, как и знал, что, возможно, это могут сделать другие: психиатры, физики, химики, кто угодно. В древности люди считали грозу гневом богов и все равно не нашли бы ни грозе, ни собственному страху других объяснений.
Он просто хотел сейчас спрятаться от этой грозы и не мог.
Чайка умерла. Она не справилась с тем, с чем легко справился он сам, — с болью. Чайке было больно, но ему, Джону, нет, и он, глядя на Беллатрикс сквозь слезную пелену, пытался понять: в чем причина. Ей нравится смотреть, как они умирают, сказала Беллатрикс, но она не может справиться с ним. Почему? Круциатус, Круцио. Crux, крест. Распятие… смерть. Смерть через муки? Боль?
Ей надо, чтобы он испытывал боль?
— Фините Инкантатем.
Сейчас она снова скажет: «Круцио», решил Джон, и если у нее начнет получаться, он должен сделать вид, что ему не больно.
— Я скажу Господину, что я могу, — пообещала она, — что я достойна быть рядом с ним. Твоя смерть будет доказывать это. Гордись, глупое ничтожество, твоя никчемная жизнь даст Темному Господину лучшего слугу, которого он только может найти среди волшебников. — Она выразительно, как плохая актриса на сцене, засмеялась. Джону почему-то тоже стало смешно — дурной текст, дурная роль, дурная какая-то сама пьеса…
Страница 5 из 8
