Фандом: Аббатство Даунтон. Томаса окружают призраки.
Добавить в моё избранное
75 мин, 46 сек 11094
Он не добавил «мистер Бэрроу», как всегда делал раньше: похоже, тоже увяз в таком неважном, но иногда все-таки значимом вопросе обращений.
— Добрый, — фыркнул Томас и услышал, что собственный голос звучит не менее хрипло. После вчерашнего присутствие Джека ощущалось слишком остро. Они стояли друг от друга на более чем приличном расстоянии, но тепло теперь уже знакомого тела сжимало воздушное пространство, проникало под кожу и дразнило нервные окончания, предвещая разгорающийся пожар.
— Наверное, нам стоит… Черт! — Джек растерянно взмахнул рукой. Он всегда много жестикулировал, но Томас, испугавшись, что эта рука может опуститься на его плечо, резко отшатнулся.
— Вот, значит, как, — пробормотал Джек себе под нос. — Понятно.
— Что тебе «понятно»? — неожиданно для самого себя взорвался Томас. — Я не собираюсь превращать дом графа Грэнтэма в дом свиданий!
Джек недоуменно округлил глаза:
— О? — Смысл фразы дошел до него только через несколько секунд, а когда это случилось, он улыбнулся настолько хищно, что Томас только чудовищным усилием воли не послал собственные же возражения ко всем чертям. — Что ж, я полагаю, эту проблему мы сможем решить.
Наверное, глупо, живя практически под одной крышей, ездить аж в Рипон, чтобы лечь в одну постель. Но Томасу так казалось правильнее. Не то чтобы его останавливало уважение к графу Грэнтэму. Совсем нет. Конечно, за время работы в Даунтоне Томас проникся к графу живой симпатией и искренне переживал, когда тот угодил в больницу, но в данном случае проблема была совсем в другом.
Теперь, с высоты пары прибавившихся лет и прожитого скандала на тему оскорбления общественной нравственности Томас, вспоминая свой ночной визит в комнату Джимми, поражался собственному идиотизму. Даже если бы он оказался прав, и Джимми был бы заинтересован, то — что потом? Счастливая пара вместе уходит в закат под слезы умиления дам? Не в их случае. Томас знал, как это бывает — этот урок ему в свое время тоже преподал Филипп. Как он там сказал: «одно лето безумия»? Рано или поздно тело утолит голод, успокоится, свернется сытой кошкой в отведенном ему уголке сознания, — и проснется разум. Который скажет, что у этого несовершенного мира есть свои несовершенные законы, и пусть это сто раз несправедливо, но ломать лбом стены — занятие мало того что опасное, так еще и бесполезное. Разум скажет, что это… ну да, безумие, сладкое, острое, пряное безумие есть не более чем лишние проблемы, а перца и сахара в жизни должно быть в меру. А потому не стоит рассыпать приправы на полу дома, в котором живешь.
Правда, ответить самому себе на вопрос «зачем же он тогда снова делает ту же самую глупость» Томас не мог. Сладость и острота безумной любви под рипонскими одеялами не шла ни в какое сравнение с тем щемящим чувством, которое охватывало его, когда он за ужином через стол смотрел на задумавшегося о чем-то Джека или когда смеялся вместе с ним во время встреч на заднем дворе. Встреч, которые были куда опаснее рипонских вылазок. Встреч, которые давно пора было прекратить. Вот это — действительно безумие. Снова и снова объясняя себе суть происходящего, снова и снова напоминая себе, что рано или поздно хмель выветрится и все закончится единственно возможным способом, Томас отдавал себе отчет в том, что прогнозирует не собственное поведение, а поведение Джека. Милого, приятного, такого правильного Джека, всеобщего любимца, мужа — хорошо, вдовца, но это в данном смысле не существенно, — и отца, черт его возьми. Сам Томас вообще плохо умел задумываться о перспективах, и, возможно, именно свои наклонности и должен был благодарить за эту сомнительную привычку. В его планах на развитие собственной судьбы всегда присутствовало огромное темное пятно в той части, которая касалась личной жизни, и это пятно чернильной кляксой расползалось по всей картине, затеняя предметы и пейзаж. Не то чтобы он был уверен в своей готовности идти опасной дорогой безумия до самого конца, туда, где, возможно, разум смирится с тягой тела к сладкому и, заключив мир с вечным противником, откажется от навязанной моды на пресное — ради чего-то, что может стать не столько острым, сколько просто настоящим. Но он был уверен: надо быть готовым к тому, что Джек не станет даже смотреть на подобную дорогу.
Томас плохо умел задумываться о перспективах. Так что ему не требовалось усилий, чтобы не гадать, что же случится с ним самим в неизбежный миг окончания безумия Джека.
Томас не ожидал, что граф Грэнтэм попросит — точнее, прикажет — составить компанию Джеку при объяснении в полиции по поводу аварии. Если тому в самом деле нужна помощь, то это задача для Мюррея, а если нет, то зачем вообще чье бы то ни было участие? То ли граф Грэнтэм знал или подозревал нечто такое, что не было известно широкой публике, то ли просто тоже не остался равнодушен к обаянию Джека. Томас всерьез склонялся к последнему.
И оказался прав.
— Добрый, — фыркнул Томас и услышал, что собственный голос звучит не менее хрипло. После вчерашнего присутствие Джека ощущалось слишком остро. Они стояли друг от друга на более чем приличном расстоянии, но тепло теперь уже знакомого тела сжимало воздушное пространство, проникало под кожу и дразнило нервные окончания, предвещая разгорающийся пожар.
— Наверное, нам стоит… Черт! — Джек растерянно взмахнул рукой. Он всегда много жестикулировал, но Томас, испугавшись, что эта рука может опуститься на его плечо, резко отшатнулся.
— Вот, значит, как, — пробормотал Джек себе под нос. — Понятно.
— Что тебе «понятно»? — неожиданно для самого себя взорвался Томас. — Я не собираюсь превращать дом графа Грэнтэма в дом свиданий!
Джек недоуменно округлил глаза:
— О? — Смысл фразы дошел до него только через несколько секунд, а когда это случилось, он улыбнулся настолько хищно, что Томас только чудовищным усилием воли не послал собственные же возражения ко всем чертям. — Что ж, я полагаю, эту проблему мы сможем решить.
Наверное, глупо, живя практически под одной крышей, ездить аж в Рипон, чтобы лечь в одну постель. Но Томасу так казалось правильнее. Не то чтобы его останавливало уважение к графу Грэнтэму. Совсем нет. Конечно, за время работы в Даунтоне Томас проникся к графу живой симпатией и искренне переживал, когда тот угодил в больницу, но в данном случае проблема была совсем в другом.
Теперь, с высоты пары прибавившихся лет и прожитого скандала на тему оскорбления общественной нравственности Томас, вспоминая свой ночной визит в комнату Джимми, поражался собственному идиотизму. Даже если бы он оказался прав, и Джимми был бы заинтересован, то — что потом? Счастливая пара вместе уходит в закат под слезы умиления дам? Не в их случае. Томас знал, как это бывает — этот урок ему в свое время тоже преподал Филипп. Как он там сказал: «одно лето безумия»? Рано или поздно тело утолит голод, успокоится, свернется сытой кошкой в отведенном ему уголке сознания, — и проснется разум. Который скажет, что у этого несовершенного мира есть свои несовершенные законы, и пусть это сто раз несправедливо, но ломать лбом стены — занятие мало того что опасное, так еще и бесполезное. Разум скажет, что это… ну да, безумие, сладкое, острое, пряное безумие есть не более чем лишние проблемы, а перца и сахара в жизни должно быть в меру. А потому не стоит рассыпать приправы на полу дома, в котором живешь.
Правда, ответить самому себе на вопрос «зачем же он тогда снова делает ту же самую глупость» Томас не мог. Сладость и острота безумной любви под рипонскими одеялами не шла ни в какое сравнение с тем щемящим чувством, которое охватывало его, когда он за ужином через стол смотрел на задумавшегося о чем-то Джека или когда смеялся вместе с ним во время встреч на заднем дворе. Встреч, которые были куда опаснее рипонских вылазок. Встреч, которые давно пора было прекратить. Вот это — действительно безумие. Снова и снова объясняя себе суть происходящего, снова и снова напоминая себе, что рано или поздно хмель выветрится и все закончится единственно возможным способом, Томас отдавал себе отчет в том, что прогнозирует не собственное поведение, а поведение Джека. Милого, приятного, такого правильного Джека, всеобщего любимца, мужа — хорошо, вдовца, но это в данном смысле не существенно, — и отца, черт его возьми. Сам Томас вообще плохо умел задумываться о перспективах, и, возможно, именно свои наклонности и должен был благодарить за эту сомнительную привычку. В его планах на развитие собственной судьбы всегда присутствовало огромное темное пятно в той части, которая касалась личной жизни, и это пятно чернильной кляксой расползалось по всей картине, затеняя предметы и пейзаж. Не то чтобы он был уверен в своей готовности идти опасной дорогой безумия до самого конца, туда, где, возможно, разум смирится с тягой тела к сладкому и, заключив мир с вечным противником, откажется от навязанной моды на пресное — ради чего-то, что может стать не столько острым, сколько просто настоящим. Но он был уверен: надо быть готовым к тому, что Джек не станет даже смотреть на подобную дорогу.
Томас плохо умел задумываться о перспективах. Так что ему не требовалось усилий, чтобы не гадать, что же случится с ним самим в неизбежный миг окончания безумия Джека.
Томас не ожидал, что граф Грэнтэм попросит — точнее, прикажет — составить компанию Джеку при объяснении в полиции по поводу аварии. Если тому в самом деле нужна помощь, то это задача для Мюррея, а если нет, то зачем вообще чье бы то ни было участие? То ли граф Грэнтэм знал или подозревал нечто такое, что не было известно широкой публике, то ли просто тоже не остался равнодушен к обаянию Джека. Томас всерьез склонялся к последнему.
И оказался прав.
Страница 15 из 21
