Призраки

Томас не дал ему договорить, а схватил за руку и быстро затолкал в свой кабинет.

— Я понимаю, что это не мое дело, — начал он и запнулся, поняв, что копирует Карсона, причем в худших его проявлениях.

— Совершенно верно, — кивнул Джек. — Не твое.

Томас на мгновение оторопел, но быстро справился с собой. Конечно, как он мог забыть циничный парадокс, ныне завоевывающий популярность и у людей более традиционных наклонностей: постель — не повод для знакомства.

— И давно ты знаком с миссис Хьюз? — спросил Томас тоном прокурора, задающего коронный каверзный вопрос.

Джек удивленно взмахнул ресницами.

— Со свадьбы с Энни, — ответил он просто. — Она приятельница миссис Мартин, моей тещи. Я говорил об этом на собеседовании, ты что, не помнишь?

Томас и в самом деле не помнил. Да что там, он и самого собеседования-то не помнил, не то что отдельной из него фразы.

— Томас… — Джек прислонился к стене, словно ища поддержки. — Дело это, конечно, не твое, но… — Он запустил руку в волосы — Томас против воли залюбовался тем, как между сильных пальцев скользят мягкие пряди. — Пожалуйста, не спрашивай, — добавил Джек умоляющим тоном, глядя в пол.

«Как будто ты ответишь», — хотел сыронизировать Томас. Но раньше, чем успел открыть рот, вдруг с удивительной ясностью понял: ему — ответит. И тут же постарался выгнать эту мысль из своей головы навсегда.

Но прокурорский запал все равно улетучился. Однако об одном он все же не смог не спросить.

— А отец мальчика? Я имею в виду… — Томас запнулся, не в силах подобрать подходящее определение. Настоящий? Джек обидится и правильно сделает. Родной? Но разве только кровь делает людей родными?

— Он погиб при Витторио-Венето. Энни совершила ошибку, — Джек вскинул абсолютно больные глаза, и Томас осознал, что фактических вопросов больше не будет.

Он всегда был любопытен и жаден до чужих секретов, особенно грязных. По не самой достойной причине: ему доставляло удовольствие знать, что так называемые «приличные» люди тоже хранят в шкафу свои скелеты. Ему доставляло удовольствие знать, что, по сути, он не так уж и отличается от нормальных людей. Он не был жесток — просто постоянно забывал о том, что отдирать от стенки шкафа скелеты очень больно. Свой скелет он бывал вынужден доставать так часто, что уже привык к этой боли. А теперь Джек смотрел на него несчастными глазами, и сознательно ударить его Томас просто не мог. Черт с ней, с этой неизвестной Энни, кем бы она ни была Джеку, подругой ли детства, простой знакомой, с которой вдруг ураганным ветром накрепко связал случай, любовницей все-таки или только фиктивной женой… Последнее, вдруг отчетливо понял Томас. Ошибкой Джек назвал не любовную связь с тем погибшим — может, он и не думал бросать свою женщину, ведь на войне погибали и мальчишки, которым еще не было двадцати одного, — а огромную ложь, казавшуюся такой удобной. Сиюминутное спасение от всеобщего осуждения, за которое, словно заключая сделку с дьяволом, придется всю жизнь расплачиваться собственной душой. И ошибку эту они с Энни совершили вместе.

Чужое несчастье никогда не било Томаса под дых, но Джек смотрел на мир совсем другими, по-настоящему светлыми глазами.

— Зачем ты это сделал? — выдохнул Томас. Он просто не смог сдержать удивление, так что вопрос был риторическим, но Джек ответил:

— Ты просто не знаешь, что значит быть трусом.

Томас коротко усмехнулся и зло рванул левый манжет, одновременно стягивая перчатку.

— Ты полагаешь?

След от пули и едва заметные швы на запястье. На этой руке, словно на бумаге, что не подвластна ни огню, ни дыханию времени, и в самом деле была записана вся повесть его слабости.

Джек отлип от стены, подошел ближе и взял руку Томаса в свою:

— Знаешь, сначала я подумал, что ты и Бакстер…

— Знаю, — удивленно моргнул Томас. — Точнее, догадывался.

— Потом я решил, что или ты притворяешься, или притворяетесь вы оба. То есть, что она тебя прикрывает.

— Шпионские страсти. Чего ради? — сыронизировал Томас прежде, чем успел прикусить язык.

— Вот именно. Как я и говорил, ты не знаешь, что значит быть трусом. После того как Мозли сделал Бакстер предложение, мне кое-что рассказали. Про тебя.

— Догадываюсь, что именно. И кто же был столь… любезен? — ядовито поинтересовался Томас.

— Какая разница? Ты ведь все равно не скрываешь.

— Это слишком сильно сказано. Об уголовных преступлениях не кричат на каждом углу.

— Ты не скрываешь, — твердо, как недвусмысленно доказанный точной наукой факт, повторил Джек. — У меня никогда не было такой силы.

Звучавшее в голосе Джека восхищение изрядно Томаса напугало. С ним всякое бывало, возможно, его даже любили — в тот, самый первый раз, — но никто никогда им не восхищался.