Человек, который подошел слишком близко

Между пальцами спящего светится висящий на ремне кулон.

Снова стук. На этот раз короткий, энергичный. Если бы стучался кто-то из команды, то давно бы уже вошел внутрь, так что нет никаких сомнений, что на судно прибыл кто-то чужой.

Билли на всякий случай тянется за оружием и отклоняется от двери.

— Эбигейл, — говорит он тихо и прячет пистолет за ремень. Она замечает этот жест сразу и кусает губы. Вряд ли стоит удивляться, что оружие вызывает в ней такое отвращение. — Что ты здесь делаешь?

— Вам надо отчаливать, — говорит она прямо. Она не входит в каюту, хотя Билли отстранился, чтобы ее пропустить. В конце концов он сам выходит в коридор. — В порту опознали одного из твоих людей. Пока это только слухи, в которые никто не верит, но теперь остается лишь ждать, пока кто-то не захочет проверить вас более тщательно. Кроме того… — она замолкает и отворачивается.

В ее лице по-прежнему что-то детское, что хватает за сердце. Но Билли знает, что Эбигейл уже давно перестала быть маленькой девочкой — это женщина, чье сердце закалено в огне, а разум работает четче, чем механизм часов. Она вышла замуж за плантатора (хотя верила, что брак — то же узаконенное рабство), потому что, по правде говоря, другого выхода у нее не было. После всего, что произошло, возвращение в Лондон для нее было уже невозможно. Что она могла сделать? Сесил Эбершоу не был, возможно, человеком, которого она бы выбрала в мужья в нормальных обстоятельствах. Он уступал ей интеллектом, воспитанием, но он любил ее настолько сильно, насколько позволяла ему ее слишком запятнанная репутация. И Эбигейл приняла предложение выйти за него замуж, переехала к нему в Саванну. Борьба за справедливость на этом клочке суши напоминала борьбу с ветряными мельницами, но Эбигейл так легко не сдавалась, и уже сейчас говорили, что на плантации Эбершоу творится странное: рабов считают за людей, поля приносят больше урожая, а хозяйка, вместо того, чтобы заниматься домом, переписывается с людьми со всей Европы. Нет сомнения, Сесил с ума сошел, что женился на бывшей пленнице пиратов! Такие вещи хорошо никогда не заканчиваются.

Только такая женщина, как Эбигейл Эбершоу, могла прийти к выводу, что должна помочь убийце собственного отца, потому что это морально правильно.

— Узнали о малярии. — Билли заканчивает за нее фразу. Вертикальная морщина искажает его лоб. — Боятся эпидемии. Они правы, мы не должны вообще здесь причаливать. Это с самого начала не имело смысла.

— Он бы умер, если бы вы не приняли такое решение, — говорит Эбигейл и на этот раз не отворачивается, выдерживает взгляд Билли до конца. В ее глазах отражается огонь светильника. — Теперь есть хоть какой-то шанс. Ты сделал все, что мог, и не должен терзаться угрызениями совести.

Билли хочет дотронуться до нее, обвести пальцем овал ее лица, пригладить растрепавшиеся пряди волос. Но не делает этого, только отступает на шаг, чтобы опереться о стену. Из-за двери доносятся стоны больного, который или пришел в себя, или ему снятся какие-то кошмары.

— Отплывем так скоро, как только получится, — Билли обязательно надо откашляться, чтобы выдавить из себя хотя бы слово. — Скорее всего, завтра. — Мы погрузим остатки и исчезнем, прежде чем кто-нибудь узнает… Кто-нибудь видел, как ты шла в сторону порта? — Он вдруг понимает, что Эбигейл тоже подвергается риску. Он не хотел бы, чтобы из-за него у нее были неприятности. — У тебя есть охрана?

Ее улыбка настолько мимолетна, а улыбается Эбигейл так редко, что Билли сам уже не знает, было ли в самом деле то, что он только что видел. Он надеется, что да.

— Есть. Я вернусь благополучно. Я принесла… — она какое-то время роется в небольшой сумке. — Немного хинина. Это все, что я смогла достать. Пожалуйста, — она передает лекарство ему в руки. Когда кожа соприкасается с кожей, Билли пробивает дрожь. — Надеюсь, что это поможет. Я не желаю ему смерти.

— По-прежнему не могу этого понять, — он качает головой.

— Я тоже. Удачи тебе, Билли.

Она уходит быстро, ни разу не оборачиваясь, эхо ее шагов быстро утихает. Билли прислоняется к двери лбом, и через минуту грохот в висках заглушает другие звуки. Тогда ситуация выглядела так же. Так же он стоял прямо перед дверью, прислонившись к доске, не зная, дернуть ли ему дверную ручку или уйти как можно быстрее, но тогда речь шла о Сильвере и Флинте, так что ему проще было принять решение. Он решил, пусть все идет, как идет. Теперь единственное, о чем он может думать, — то, что он видел Эбигейл в последний раз, и все в нем вопит — беги за ней, останови ее, поговори, обними, но вместо этого он лишь колотит по доске руками в бессильной злобе. Когда он возвращается в каюту, то чувствует, что с того момента, как вышел, стал на сотни лет старше и ужасно устал.

Он долго не верил тому, чему был свидетелем в ту ночь на «Морском коне».