Фандом: Ориджиналы. Проклятое дитя. Неужели ничего нельзя изменить?
Добавить в моё избранное
65 мин, 50 сек 12534
Заведенный донельзя своими нездоровыми сексуальными фантазиями, Фобос совершенно не замечал всеобщего негодования. Сверзившись с Олимпийских небес, похабник отрастил тентакли и, подобно мифическому Кракену, неотвратимо наступал на оставшихся в зоне поражения орденцев. Своими скользкими присосками он пытался ухватить любого суриката женского пола и, высоко подняв его над головой, всему миру продемонстрировать, чего у него там под мехом спрятано. Свои угрозы он выкрикивал прямо, намерения имел самые гнусные, потому что уже возомнил себя прожжённым и опытным распутником: по чётным дням — героем-любовником, по нечётным — сексуальным маньяком, и у бедных орденцев кровь стыла в жилах от грядущих перспектив.
Ситуация окончательно вышла из-под контроля.
— Какого молока?! — возопил, словно кающийся грешник, носящийся по бурному морю Прапор, а злые блохи морзянкой выстукивали зубами:
— Переднего грудного молока!
Развратный Творец, введённый в заблуждение японскими аниматорами, похотливо шлёпал тентаклями и продолжал смаковать эту тему:
— Надо только сосать посильнее.
Фобос, вторя пищащим блохам, громовым голосом начитывал факты о грудном вскармливании, почему-то спутав его с интимными ласками. По его мнению выходило, что от восторга в самый ответственный момент женщина начинала источать молоко, словно портрет Николая Второго в прихожей у Поклонской — миро. Блохи, радостно пища, кусали дамскую половину Ордена всё яростнее, а бедные женщины лишь визжали и прикрывали отсыревшими мехами покусанные места.
Колония сурикатов понесла заметные потери.
По бурным волнам, отчаянно вопя, носился Учёный Кот, вылавливая хаотично разлетевшиеся и напрочь раскисшие страницы книги. Безумная Эрато, хлопая нижними юбками, как полусдувшимся воздушным шаром, медленно возносилась в небеса подальше от разразившегося апокалипсиса, матерно ругаясь совсем не по-древнегречески и желая Фобосу провести сто лет в одиночестве.
Пес Здоровяк, хладнокровно прижав каблуком ненастоящий сосок спасшей её от утопления сиськи, метко расстреливала злобных бестий из нагана, прищурив стального арийского цвета глаз, и на каждую сисечную блоху, на каждый жутчайший писк у неё был свой железный аргумент:
— Для появления молока нужен факт рождения ребёнка, — сурово цедила она, давя тонко визжащих кровососов крепкой подошвой армейского сапога, а бушующее море информации леденело перед её арийским спокойствием, схватывалось тонким хрустальным мостиком. По нему-то она и сбежала, расстреляв последние патроны в преследующих её особо злобных блох и оставив и Орден, и Фобоса навсегда.
Свихнувшийся окончательно Творец, причудливо скручивая тентакли фигушками, едва переварив ранее неизвестные ему факты о незыблемой связи появления молока с рождением ребёнка, тотчас сочинил новую похабную историю о соблазнении некой суррогатной матери, и мощная волна отвращения девятым валом накрыла орденцев, гася последние, еле тлеющие искры терпимости в их сердцах.
Казалось, спасения нет: смертельный девятый вал развратной чуши Фобоса, сметая всё на своем пути, налетел на Орден, готовый разнести в клочки всё ещё функционирующие мозги, но вот в бушующем чёрном море забрезжил тонкий луч, спасательным маяком замигал красный огонёк, и по белой полоске зыбкого света заскользила неясная серая тень, приближаясь и всё увеличиваясь в размерах…
Неизвестный, управляющий транспортным средством типа «плот», был угрюм, высок и худ, побрякивал костями, курил крепкий табак и насвистывал песенку «вдоль по Стиксу гуляет казак молодой». Короткая борода на обветренном лице смотрелась весьма колоритно, густую шапку волос венчал лихо заломленый матросский берет. Одеждой плотогону служила простая белая рубаха и длинный кусок шотландского тартана, обмотанного вокруг бёдер; конец полотнища был небрежно перекинут через плечо и закреплён массивной пряжкой. Босые ноги его, видимая часть которых была покрыта могучей порослью, твёрдо стояли на отполированных волнами досках.
Мгновенно оценив обстановку и явно имея милосердное сердце, он, не тратя лишних слов, протянул весло помощи несчастным, барахтавшимся в воде, и орденцы дружно полезли на борт. При каждом движении спасителя раздавался какой-то неясный звук: то ли колокольчиков, то ли бубенчиков — точнее определить было невозможно. Поправив берет, он приветственно мотнул головой, плеснул веслом и сменил курс, огибая зону сисечного поражения.
Гроза стихала. Небо на глазах прояснялось, в успокаивающемся море на волнах одиноко качались древнегреческая сандалия и немецкая фуражка…
— Паромщик, — хриплым простуженным голосом представился спаситель, откашливаясь. Видимо, любимый им Стикс, курение трубки и вечная сырость пагубно сказывались на его здоровье.
Лишних вопросов Паромщик не задавал, но у беженцев наболело. Блошиные покусы беспокоили их чрезвычайно, а разверзшаяся — докуда хватало глаз — стихия рождала в их сердцах отчаяние.
Ситуация окончательно вышла из-под контроля.
— Какого молока?! — возопил, словно кающийся грешник, носящийся по бурному морю Прапор, а злые блохи морзянкой выстукивали зубами:
— Переднего грудного молока!
Развратный Творец, введённый в заблуждение японскими аниматорами, похотливо шлёпал тентаклями и продолжал смаковать эту тему:
— Надо только сосать посильнее.
Фобос, вторя пищащим блохам, громовым голосом начитывал факты о грудном вскармливании, почему-то спутав его с интимными ласками. По его мнению выходило, что от восторга в самый ответственный момент женщина начинала источать молоко, словно портрет Николая Второго в прихожей у Поклонской — миро. Блохи, радостно пища, кусали дамскую половину Ордена всё яростнее, а бедные женщины лишь визжали и прикрывали отсыревшими мехами покусанные места.
Колония сурикатов понесла заметные потери.
По бурным волнам, отчаянно вопя, носился Учёный Кот, вылавливая хаотично разлетевшиеся и напрочь раскисшие страницы книги. Безумная Эрато, хлопая нижними юбками, как полусдувшимся воздушным шаром, медленно возносилась в небеса подальше от разразившегося апокалипсиса, матерно ругаясь совсем не по-древнегречески и желая Фобосу провести сто лет в одиночестве.
Пес Здоровяк, хладнокровно прижав каблуком ненастоящий сосок спасшей её от утопления сиськи, метко расстреливала злобных бестий из нагана, прищурив стального арийского цвета глаз, и на каждую сисечную блоху, на каждый жутчайший писк у неё был свой железный аргумент:
— Для появления молока нужен факт рождения ребёнка, — сурово цедила она, давя тонко визжащих кровососов крепкой подошвой армейского сапога, а бушующее море информации леденело перед её арийским спокойствием, схватывалось тонким хрустальным мостиком. По нему-то она и сбежала, расстреляв последние патроны в преследующих её особо злобных блох и оставив и Орден, и Фобоса навсегда.
Свихнувшийся окончательно Творец, причудливо скручивая тентакли фигушками, едва переварив ранее неизвестные ему факты о незыблемой связи появления молока с рождением ребёнка, тотчас сочинил новую похабную историю о соблазнении некой суррогатной матери, и мощная волна отвращения девятым валом накрыла орденцев, гася последние, еле тлеющие искры терпимости в их сердцах.
Казалось, спасения нет: смертельный девятый вал развратной чуши Фобоса, сметая всё на своем пути, налетел на Орден, готовый разнести в клочки всё ещё функционирующие мозги, но вот в бушующем чёрном море забрезжил тонкий луч, спасательным маяком замигал красный огонёк, и по белой полоске зыбкого света заскользила неясная серая тень, приближаясь и всё увеличиваясь в размерах…
Неизвестный, управляющий транспортным средством типа «плот», был угрюм, высок и худ, побрякивал костями, курил крепкий табак и насвистывал песенку «вдоль по Стиксу гуляет казак молодой». Короткая борода на обветренном лице смотрелась весьма колоритно, густую шапку волос венчал лихо заломленый матросский берет. Одеждой плотогону служила простая белая рубаха и длинный кусок шотландского тартана, обмотанного вокруг бёдер; конец полотнища был небрежно перекинут через плечо и закреплён массивной пряжкой. Босые ноги его, видимая часть которых была покрыта могучей порослью, твёрдо стояли на отполированных волнами досках.
Мгновенно оценив обстановку и явно имея милосердное сердце, он, не тратя лишних слов, протянул весло помощи несчастным, барахтавшимся в воде, и орденцы дружно полезли на борт. При каждом движении спасителя раздавался какой-то неясный звук: то ли колокольчиков, то ли бубенчиков — точнее определить было невозможно. Поправив берет, он приветственно мотнул головой, плеснул веслом и сменил курс, огибая зону сисечного поражения.
Гроза стихала. Небо на глазах прояснялось, в успокаивающемся море на волнах одиноко качались древнегреческая сандалия и немецкая фуражка…
— Паромщик, — хриплым простуженным голосом представился спаситель, откашливаясь. Видимо, любимый им Стикс, курение трубки и вечная сырость пагубно сказывались на его здоровье.
Лишних вопросов Паромщик не задавал, но у беженцев наболело. Блошиные покусы беспокоили их чрезвычайно, а разверзшаяся — докуда хватало глаз — стихия рождала в их сердцах отчаяние.
Страница 18 из 20
